Развернуть | Свернуть

Translate page

раскрутка сайта, поисковая оптимизация

Increase text size Decrease text size


На гранях логики культуры

ОБРАЗ ПРОСТЕЦА И ИДЕЯ ЛИЧНОСТИ В КУЛЬТУРЕ СРЕДНИХ ВЕКОВ

(Заметки на полях книги А. Я. Гуревича "Проблемы средневековой народной культуры")


Прежде всего о характере этой работы.

Во-первых, это действительно заметки на полях чужой книги, работа не в своем материале, внимательная, но все же читательская речь. Это свободное общение с простецами средних веков в контексте, сформированном задачами и мыслью А.Я. Гуревича.

Во-вторых, записывая свои размышления на полях книги, я сдвигаю, смещаю задачи автора и — двигаясь в предлагаемом материале — решаю свою собственную задачу. Отталкиваясь от проблем народной средневековой культуры, от установки на напряженное вслушивание в немую речь средневекового деревенского безграмотного прихожанина, я пытаюсь понять образ Простеца как некий насущный полюс единой антитетической идеи личности средних веков и соответственно целостной антитетической культуры средневековья. Конечно, "поля" именно этой книги избраны мной не случайно. Я предполагаю, что задача, решаемая автором книги, проблема встречи сознания приходских "идиотов" и сознания "высоколобых" священнослужителей, что материал этой встречи, найденный Гуревичем в популярном богословии, что метод работы автора "Проблем..." позволяют с особой парадоксальностью и остротой ощутить интересующую меня проблему — войти в изначальное формирование идеи средневековой личности. Больше того, материал и задачи автора "Проблем..." так отстраняют мою собственную проблематику и близкий мне материал, с такой силой выбивают мои предположения из привычной колеи, что испытание моих воззрений на сопротивление нового материала и иного мышления позволяет по-новому определить мои исследовательские трудности.

В-третьих, в этом повороте исследовательских проблем книги Гуревича осуществляется все же некий диалог с взглядами и выводами автора. Этот диалог ни в коем случае не строится по линии частных восторгов и частных упреков (дескать, вот с чем я согласен, а с чем не согласен в этой книге). Нет, это диалог, необходимый мне внутренне, органично, и идет он по двум линиям. С одной стороны, здесь сопрягаются и спорят друг с другом две формы мышления — мышление философско-логическое, культурологическое и мышление историческое в его развитом и тончайше осуществленном виде. Когда философ и историк говорят об одном и том же, они все равно неизбежно говорят иноеи даже об ином, и их воззрения дополнительны в боровском смысле — предполагают и взаимоисключают друг друга. Если такой разговор достаточно органичен, то предмет размышления только выигрывает — получает объемную бытийную определенность, не сводимую ни к одной из (дополнительных) теоретических концепций. Буду надеяться, что так получится в нашем диалоге с автором "Проблем средневековой народной культуры".

С другой стороны, есть здесь, конечно, и спор по существу. Там, где автор "Проблем..." выходит к определениям целостной средневековой культуры и предполагает, что для этих определений достаточно понять антитезу сознания (миросозерцания? идеологии?) средневековых "простецов" и сознания (миросозерцания? идеологии?) средневековых "высоколобых" и зафиксировать встречу этих двух (?) сознаний — там наши разногласия выбиваются на поверхность, и там эти разноречия внутренне необходимы и насущны для самого генезиса проблемы: "средневековая личность как субъект средневековой культуры". Настаиваю — именно личность как субъект этой культуры (хотя обычно таким субъектом признается некий... соборный аноним).

Вне и без такого диалога очень трудно было бы определить мои собственные позиции.

В-четвертых, должен признаться в некоем "как если бы..." моих дальнейших размышлений. В ряде своих работ я детально развиваю те взгляды, которые здесь, в этих заметках, возникают как бы спонтанно, как будто бы впервые, в ходе замедленного чтения книги Гуревича. И сейчас я почти не буду ссылаться на свои — иным путем возникшие — идеи о соотношении индивида и регулятивной идеи личности в те или другие исторические эпохи, о культуре как феномене самодетерминации человеческих судеб и т.д. и т.д. (вот, впрочем, я уже суммарно на них сослался). В этой работе существенно именно "как если бы впервые". Пусть это будет еще одним свободным рождением определенной культурологической концепции. Конечно, здесь есть момент игры, даже розыгрыша, но такая игра, такое условное наклонение насущно для более свободного движения моей собственной мысли, для того, чтобы эта мысль могла сформироваться (или — выразиться) заново, "маргинально", в читательском слове. И все же признаться в таком "как если бы впервые" необходимо не только честности ради, но и потому, что резонанс второго, подстрочного плана входит в замысел этих заметок1.


I. В ПРОСТОРЕ СВОБОДНОГО ОБЩЕНИЯ


Теперь попытаемся войти во внутреннюю архитектонику книги А.Я. Гуревича2. Предполагаю, что сама органика (строение) этой книги объясняет и оправдывает очерченный только что характер моих заметок. Строение это дает (создает...) свободный и исторически хорошо осмысленный простор ("интервал") для самостоятельного читательского движения от реальных "идиотов" средневекового деревенского прихода к образу Простеца.

На мой взгляд, книги Гуревича — и "Категории средневековой культуры" и "Проблемы средневековой народной культуры" — имеют один секрет. Автор не только нечто исследует или открывает... Он занят и некоторой сверхзадачей: включить читателя в общение — реальное, взаимное общение — со средневековой культурой. Это "включение" не такое простое дело, и сознательная установка на схематизм такого включения требует особого метода изложения.

Не хочу, впрочем, сказать, что эта "сверхзадача" действительно была поставлена Гуревичем "перед собой", да еще с полной сознательностью. Просто таков, очевидно, сам характер его исследовательского темперамента.

Так вот, вся композиция и вся ритмика книг Гуревича (особенно "Проблем средневековой народной культуры") органично подчинены идее включения. Сцепление глав, последовательность мыслей, даже деление на абзацы выверены, в этом смысле, очень точно. Не буду здесь обосновывать этот тезис детально. Скажу только, что включение, осуществленное Гуревичем, предполагает также определенную дистанцию читателя от средневековой культуры и величина этой дистанции не случайна, как не случайна, скажем, локализация точки зрения перед картиной импрессионистов. Чуть дальше или чуть ближе — и впечатление исчезает, краски тупо сливаются, зелень перестает дышать.

Так же и культурная дистанция. Это дистанция именно общения (чуть ближе — получится слияние; чуть дальше — холодный интерес со стороны...). Только в определенном зазоре сохраняется необходимый — для общения — ритм: цикл при-общения, цикл раз-общения и снова — усиление при-общения... Выбрать и выдержать эту дистанцию — дело труднейшее, способность — редчайшая.

Не буду в этих заметках говорить, почему такое общение насущно для современного человека. О диалоге культур как существенной особенности мышления людей XX века сказано уже много и умно, и, надеюсь, будет еще сказано — больше и умнее.

Сейчас хочу лишь одно подчеркнуть: общение с деревенскими прихожанами средних веков, уважительное отношение к их речи, точнее, к их молчанию, родственное внимание к их странной жизни — conditiosinequanonвзаимопонимания этих простецов и человека нашего времени. Гуревич сумел сформировать междукультурный "интервал" для такого свободного и ответственного диалога.

Люди средневековья или античности отвечают нам и входят с нами в контакт, если мы относимся к их мыслям, трудностям, тревогам, сомнениям, да просто к их жизни и к их смерти как к чему-то абсолютно значимому, неповторимому — ведь все живут раз в жизни. Непременным условием такого контакта оказывается — для ученого, для историка — некая "презумпция невиновности". Когда историк многократно взвесит все документы, сведения, свидетельства, всю свою оторванность (интеллектуальную и нравственную) от мира своих Собеседников, прежде чем произнести хоть одно слово, обвиняющее этих иных людей, или вообще прежде чем встать "над ними", и когда ученый после всей этой мучительной взвешенности каждого своего мнения все же не перестанет сомневаться и колебаться, все же сохранит предельную осторожность своих суждений, — тогда можно сказать не только, что он настоящий ученый, исследователь, тогда можно будет сказать, что он, этот ученый, — нравствен. И — может надеяться на откровенную беседу с людьми Х века или века XV. Горько было читать в одной статье, опубликованной несколько лет назад в журнале "Природа", как автор, вполне достойный, хорошо (правда, идеологически) думающий человек, с легким сердцем оправдывал казни тысяч альбигойцев от рук инквизиции — как убийц, растлителей, негодяев — с мимоходной ссылкой на протоколы самой инквизиции. И дело здесь не в легковерности этого автора, не в том, что он не дал себе труда хоть взглянуть в реальные источники (зачем ему, впрочем, было утруждать себя, ведь он преследовал высокую цель объяснить все беды человечества и все его преступления... скрещением рас, народов, взаимовлиянием культур, а для этой цели не только альбигойцев или гностиков — никого не жалко...). Самое горькое в другом: в убеждении, что, если люди уже умерли, значит, можно их снова приговорить к смерти, можно снова тащить на расправу. Между тем облыжно приговорить к смерти и позору хоть одного из живших когда-то наших предков так же преступно и безнравственно, как отказаться от "презумпции невиновности" по отношению к живущим.

Я заговорил об этой давней статье, конечно же, не ради ее самой. Я хотел лишь подчеркнуть две вещи. Во-первых. Дотошность и осторожность историка — это, помимо всего прочего, лучшее свидетельство его нравственности, а нравственность эта — залог того, что общение через века состоится. И во-вторых. Та легкость, с которой мы начинаем сейчас вершить судьбы прошедших поколений (хоть Федорова вспомнили бы...), ужасна в любом случае, даже ради самых благородных и этичных наших идеологических прогулок. А легкость эта, к сожалению, все возрастает и возрастает.

В книге Гуревича — атмосфера действительно нравственная, действительно историческая.

Вот автор, тщательно обосновывая внеличностное определение "греха" в "покаянных книгах" (это один из основных источников в исследовании Гуревича), тут же осторожно уточняет и смягчает свой вывод: "И тем не менее, отметив, что индивидуальность как бы оттеснена в наших трактатах заботой о безличной соразмерности грехов и покаяний, мы должны этот вывод несколько ограничить. В ряде "покаянных книг" высказывается идея, что кары должны не только быть эквивалентными прегрешениям, но и соответствовать личности грешника. "Все едины во грехе, но не всех следует мерять одною мерою" (с. 61). Или еще (о тех же источниках): "Перед нами своего рода "анкеты", — повторяю, они содержат лишь вопросы, но и их анализ в какой-то мере может приблизить нас к пониманию духовного мира тех людей..." (с. 63. Курсив мой. — В.Б.). И все это осторожнейшее "может...", "в какой-то мере...", "приблизить..." сказано не только ради правил хорошего исследовательского тона; это — сама суть того исторического отношения к своим Собеседникам, которое позволяет вызвать их на откровенный разговор и осуществить реальное общение автора (и читателей) с простецами средневековья. "Таким путем, быть может, удалось бы несколько ближе познакомиться..." (с. 65. Курсив мой. — В.Б.).

"Разумеется, предлагаемый способ изучения народной культуры средневековья имеет свои ограничения. Это метод непрямой... Но... прямого пути к исследованию этого глубинного пласта культуры у нас нет" (с. 68—69). Несколько ниже я еще отдельно скажу об этом "способе изучения", предлагаемом Гуревичем, хотя уже и эти непрерывные самоуточнения говорят не только об общеобязательной ("как же иначе?") научной добросовестности, но в первую очередь об особенном подходе автора к своим героям. Поэтому мои многочисленные выдержки из его книги имеют и некую сверхзадачу.

Но об этом дальше.

Сейчас только повторю: понимание невероятной трудности "общения с простецами" — это интеллекутальная и нравственная интонация всей книги. Перелистнем несколько десятков страниц. Снова: "Наши источники не дают возможности ближе восстановить духовный облик народных святых. Имеющиеся на сей счет сведения слишком суммарны, и, главное, церковные деятели, которые пишут о самозваных святых, тенденциозны, враждебны по отношению к ним, стараются изобразить их в виде обманщиков, невежественных людей, обжор, алкоголиков, безумцев, колдунов и гордецов. Поэтому приходится отказаться от обсуждения вопроса о том, были ли эти лица сознательными мистификаторами и самозванцами, либо мечтателями, впавшими в самообман, либо психически неустойчивыми или ненормальными людьми, — проникнуть в их психику нам не дано. Иное дело — попытка выяснения функций, которые должен был выполнять такой "святой", чтобы его признали" (с. 120).

Итак, осуждение не состоялось. "Презумпция невиновности" оказалась нерушимым научным (этическим!) требованием. И эта повышенная сдержанность по отношению к собственным источникам — от главы к главе — все возрастает.

Постепенно смягчается и вовсе исчезает превосходство нашего всеведения по отношению к неведению "простецов". Мы — также простецы, и разговор наш идет на равных. А иначе — не на равных — беседа вообще не может идти — ни сквозь века, ни в одном времени, в одной комнате...

"В действительности, конечно, все было много сложнее. Но эту напряженность, создавшуюся вследствие конфликта обеих "моделей мира" (эти модели — "путь истины" и "языческие заблуждения" — B.Б.), почти невозможно восстановить при изучении пенитенциалиев, ибо мы слышим лишь вопросы духовника, который допытывается о прегрешениях и поучает и укоряет прихожанина, но не ответы последнего; сама исповедь с ее признаниями, колебаниями, попытками самооправдания, а возможно, и умолчаниями, нам неизвестна. Поэтому от взора исследователя исчезает внутренний конфликт, который, быть может, переживал человек в результате пересечения в его душе обоих упомянутых "образов мира" (с. 171). Итак:

"В действительности все было намного сложнее"... "От взора исследователя исчезает внутренний конфликт"... "Сама исповедь (как целостный источник, как произведение духа — B.Б.) нам неизвестна"... (Курсив везде мой. — B.Б.)

Вот, пожалуй, три определения, в которых исследовательская осторожность Гуревича приобретает содержательный характер. Или скажу так: три определения, в которых осторожность оборачивается особой методологией, а наше изложение переходит в своего рода диалог с автором книги.

Неисчерпаемая сложность действительности ("...вечно зелено дерево жизни"). Трудность проникновения во внутренний конфликт, напрягающий душевную жизнь каждого нашего собеседника, особенно если это человек иных веков, иных форм культуры и иных средоточий самосознания. Скрытость основного феномена, воплощающего "образ культуры", т.е. неявленностъ произведений, остающихся (?) от простецов средневековья. То, что существует до произведения, накануне его (хаос сознания...), уловить еще возможно, во всяком случае возможно при помощи того эксперимента, который осуществлен Гуревичем и о котором речь пойдет дальше... Но вот преображение хаотического сознания в "космос" культуры (исповедь...) остается неуловимым. Или?.. Все-таки?.. Вот я и начинаю движение — по страницам книги Гуревича — к собственной проблематике.
От общего, но лично осознанного ощущения сложности жизни каждого человека (если бы на этом остановиться, это было бы общим местом) читатель идет к пониманию разрыва между словом и невыговариваемым внутренним конфликтом своего собеседника и, наконец, к самой сердцевине общения с иной культурой: к особенным и неповторимым — невозможным ни в общении с людьми античного образа жизни, ни в общении с современными горожанами — формам превращения "сознания в культуру", насущным именно для жизни обитателя сельского прихода Западной Европы V—VII—XII веков. Этот ритм движения (общения...) соединяет стратегию авторского исследования и естественность читательской беседы, разговора между нашими современниками (автором и читателем) и далее — между человеком XX века и простецом далекого средневековья. И я думаю, что, решая вместе с Гуревичем и исследовательскую, и чисто нравственную задачу, укорененную в "презумпции невиновности" и неповторимости людей прошлых веков, мы вошлиinmediares— в напряженные перипетии самого реального общения с простецом средневековья. Ощутили себя собеседниками простеца.

И только на этой основе возможно увидеть в материалах, поднятых Гуревичем, иные (для меня существенные) потенции: возможно понять сознание средневековых сельских прихожан и встречу этого сознания с миросозерцанием "высоколобых" как канун культуры, канун идеи личности.

Такому повороту авторских задач содействует, как я уже сказал, само строение "Проблем средневековой народной культуры".


II. ЗАМЕДЛЕННОЕ ЧТЕНИЕ

От приходского «идиота» к образу простеца


В предыдущей книге А.Я. Гуревича "Категории средневековой культуры" были очерчены важнейшие, нерасторжимые узлы средневекового миросозерцания — в их удивительной "непохожести" на стереотипы нашего сознания. Но там еще не было проникновения в тот коренной внутренний конфликт, что напрягал мышление человека средних веков, разрывал его на "части", на отдельные "голоса", мучительно связывал эти голоса воедино — трудным и насущным диалогом — и тем самым ставил это мышление, это сознание на порог того духовного подвига, в котором формируется культура.

Здесь — в "Проблемах средневековой народной культуры" — этот внутренний (для меня это так...) разрыв, напрягающий мышление средневекового человека и требующий от него некоего скачка, связки, понимания того, что не может быть понято (а значит, создания того, чего еще не было...), — именно этот разрыв и этот способ связи разорванных частей становится по сути дела (явно или скрыто) основным предметом внимания. Разрыв этот, и диалог этот, и трансцензус этот понимается в книге Гуревича многозначно.

Это разрыв между архаическим сознанием простецов, "идиотов" (бессловесных, неграмотных), завязших в языческом мифе, связанных с самой подпочвой культуры, и христианским, утонченным, схоластически расщепленным, мистически сфокусированным сознанием "верхов", могущих — по-своему, по-средневековому — мыслить о мысли, преображать собственную мысль...

Это диалог исходных сознаний, так или иначе совершаемый в сознании и бытии каждого человека средних веков, диалог несовместимых форм суждения о мире и человеке (совмещаемых в... культуре средневековья?).

Это скачок через пропасть несовместимости, скачок, не уничтожающий пропасти (это ведь не мост, а скачок, прыжок), дающий ее ощутить с особой силой страха и особой силой преодоления. А пропасть-то, несмотря на преодоление, осталась, и снова необходим трансцензус. Замедленная съемка такого "скачка через пропасть непонимания", "возможно, в какой-то мере приблизит нас..." — заимствуем эти осторожные обороты у автора книги — к понятию средневековой культуры, средневековой личности... Больше того, возможно, этот трансцензус насущен для жизни каждого средневекового человека в горизонте личности (?).

Но не буду забегать вперед. То, что я сейчас сформулировал, — это мое восприятие архитектоники "Проблем...". Конечно, это восприятие философствующего читателя, — читателя, имеющего свой собственный спектр понятий средневековой культуры. И все же думается, что я только резче выявил те стороны книги, которые в ней действительно есть.

Но пойдем теперь — вслед за Гуревичем — более замедленным шагом. Настолько замедленным, чтобы разглядеть невидимые развилки и новые возможности его материала. (Одно лишь предупреждение. Сам жанр моих заметок предполагает введение больших фрагментов живого текста, больших и достаточно самостоятельных блоков книги Гуревича. Только тогда эти заметки будут иметь смысл — читатель получит сопротивляющийся материал для размышления. Здесь обычными цитатами-заплатками отделаться нельзя.)

Вот каким образом сам автор определяет задачи своего исследования: В книге "Категории средневековой культуры" "я стремился концентрировать внимание на той стороне высказываний "интеллекуталов" средневековья, которая выражала бы не только — и не столько — их особую "картину мира", в немалой роли обусловленную их образованностью и ролью в обществе, сколько присущие людям этой эпохи способы переживания и осмысления действительности, наиболее общие черты стиля мышления. Тем не менее состояние источников таково, что средневековый образ мира, реконструируемый современным ученым, оказывается в большей или меньшей степени "смещенным" в сторону видения элиты. Сдвиг этот неминуемо происходит почти в любом исследовании культуры феодального общества. Возникает вопрос: существует ли какой-либо шанс его избежать? Возможно ли увидеть мир глазами не одних только образованных авторов той эпохи, но и простого человека? Иными словами: доступно ли нам познание народной культуры средних веков?" (с. 8).

На мой взгляд, этот фрагмент возможно истолковать так: прежде чем ставить вопрос о "целостной средневековой культуре", а следовательно, о том, как сопрягаются — и сопрягаются ли? — в единую культуру два полюса средневекового сознания (элиты и "идиотов"), необходимо поставить иной вопрос: а что вообще мы знаем о культуре (может быть, точнее, о "докультурном" сознании?) простецов, бессловесных, неграмотных, выключенных из книжного бытия? Что мы знаем об этом втором полюсе, можем ли мы что-либо о нем знать, даже если и догадаемся о его существовании и значении? Впрочем, даже и "догадаться" тут, казалось бы, мудрено. Вот что пишет Гуревич, раскрывая всю остроту этой проблемы: "Идеологам феодального общества удалось не только оттеснить народ от средств фиксации его мыслей и настроений, но и лишить исследователей последующих времен возможности восстановить основные черты его духовной жизни. "Великий немой", "великий отсутствующий", "люди без архивов и без лиц" — так именуют современные историки народ в эпоху, когда для него был закрыт непосредственный доступ к средствам письменной фиксации культурных ценностей. Аристократическая, элитарная трактовка средневековой культуры, принимающая в расчет мысли одних лишь "высоколобых" — богословов, философов, поэтов, историографов, прочно утвердилась и господствует по сей день... Тысячелетие, отделяющее конец античности от Возрождения, традиционно изображалось как эпоха безраздельного, тотального господства католической идеологии, а последнюю считали возможным характеризовать, ограничиваясь высказываниями авторов теологических "сумм", постановлениями соборов, историографией и литературой... Что же касается основной массы населения феодальной Европы — крестьянства, то оно по-прежнему игнорируется историками культуры — ему отказывают "в праве на историю" (с. 8,9).

Опираясь на исследования последних лет (Манселли, Ле Гофф, Шмитт, Изамбер), автор и "руководствовался стремлением сосредоточить внимание на "низовом" пласте средневековой культуры, на способах мировосприятия, присущих людям, которые не прошли выучки в школе античного или патристического наследия и сохраняли живую связь с мифопоэтическим ифольклорно-магическим сознанием. К такому мировосприятию, которое возникало в результате сложного и противоречивого взаимодействия традиционного фольклорного фонда с христианством, применяется здесь определение "народная культура средневековья" (с. 10).

Так формулируется первая задача (я бы сказал: предзадача исследования) — выявить пласт "низовой культуры", чтобы затем соотнести этот подпочвенный слой с... (но это уже будет вторая задача, о ней пока умолчу).

Перед исследователем средневековой народной культуры (так определяет свой предмет Гуревич) здесь возникают две трудности.

Одна — содержательная и методологическая. Я ее понимаю так: необходимо распознать в некоем хаосе сознания — докультурном по своему бытию — импульсы целостной средневековой культуры, т.е. прежде всего зачатки возможных произведений.

Автор книги видит задачу "понять культуру в ее низовом пласте" несколько иначе: "...предметом исследования послужат не четко сформулированные идеи и учения, этому "низовому пласту" не свойственные, а неявные модели сознания и поведения" (с. 12).

Предполагаю, что центр тяжести не в противопоставлении "четко сформулированных идей" — "неявным моделям сознания", но в соотнесении сферы сознания и сферы произведений культуры. В самом деле. Где — разве что в собственно теологических "суммах" — возможно найти "четко сформулированные идеи", даже если говорить о самых вершинах "высокой" средневековой культуры? Ни на высотах искусства, ни в глубинах мистики такие идеи и "учения" не обнаружатся — не только в средние века, но и в самые ближайшие нам столетия... Очевидно, дело в другом — в соотнесении культуры (в каких бы формах она ни выражалась) и "подпочвы" культурного деяния, т.е. повседневной жизни человеческого сознания. Ведь сам Гуревич пишет: "Европейская средневековая культура не исчерпывается одними только уникальными созданиями Кретьена де Труа и Гийома из Сен-Тьерри, трубадуров и миннезингеров, Оттона Фрейзингенского и Снорри Стурлусона, строителей романских базилик и готических соборов. Она имеет и свою "подпочву". Последняя состоит в присущем данной эпохе видении мира, в специфическом понимании времени, пространства, души, отношения мира земного и мира потустороннего, в оценке сил, управляющих жизнью, наконец, в трактовке человеческой личности, ее индивидуальности или, наоборот, ее слитности с коллективом, Это навыки мышления, сплошь и рядом не отрефлектированные, но обладающие тем большей силой вследствие их "автоматизма" и традиционности" (с, 29. Курсив мой. — B.Б.). Вот почему — для понимания культуры — столь необходимо понимание "общего культурного фонда"... и обыденного сознания эпохи" (там же).

Если так, то необходимость различить в целостной средневековой культуре особую народную культуру оказывается тождественной необходимости различить потенцию культуры в ее предопределении, в ее дикой, грубой, питающей "подпочве". "Подпочва" эта в своем натуральном виде — как она есть — выходит на поверхность именно в сознании "идиотов", простецов, но, принципиально говоря, она, очевидно (или не так?), присуща сознанию всех творцов культуры — и Кретьена де Труа, и создателей романских базилик. Ведь без такой "подпочвы" (в моем собственном сознании) живой цветок или колосящийся злак культуры не вырастишь. Сработаешь одни бумажные подделки...

Итак, первая (содержательная) трудность еще усугубилась: трудно увидеть в "подпочве" будущий злак; еще труднее решить странный вопрос: есть ли "низовой пласт" культуры — особая культура (особый злак, ну, скажем, не пшеница, а рожь...), или это лишь приходская "подпочва" для злаков, произрастающих в чужой голове (в голове Кретьена де Труа), или это экспериментально выявленное общee определение "подпочвы", живущей и в уме простеца, и в уме создателей романских базилик. Ведь, чтобы силы сознания "бродили", т.е. чтобы "творить культуру", эти "создатели базилик" должны были быть — в глубине души — также простецами (!).

Но это лишь исходная — содержательная — трудность.

Другая трудность — источниковедческая. Я полагаю, что именно с ее преодолением (но и воспроизведением) связаны интереснейшие находки и изобретения в книге Гуревича, причем изобретения и открытия, значимые и в содержательном плане — для разрешения (или углубления?) исходной трудности... Вопрос стоит так: "идиоты" и простецы молчат, от них не остается ни писем потомству (произведений культуры), ни писем современникам, т.е. вообще никакого запечатленного слова... Свидетельства, оставленные "высоколобыми" интеллектуалами, как раз о жизни народного духа ничего не сообщают; это скупые и извращенные "доносы" потомству о жизни "тела" простеца, еще не доросшего до головы. Что же делать? Как возможно точно и честно восстановить реальную жизнь сознания и даже — так желает Гуревич — некую особую "культуру" простецов, вслушиваясь в это упорное непробиваемое молчание?

Положение как будто безнадежное. О "культуре" простецов (не буду пока настаивать на различении "культуры" и "схем сознания") знать ничего невозможно. Без знания этой "культуры" невозможно понять целостную (диалогически целостную, в напряжении взаимных токов — сверху и снизу — только и живущую) средневековую культуру...

Выхода нет. А.Я. Гуревич находит этот невозможный выход3. Он "просто-напросто" смещает свое источниковедческое зрение. Для него репрезентативными и решающими оказываются какие-то странные, вырожденные, сниженные образцы "высоколобой", письменной культуры. Не теологические "суммы", но "покаянные книги" (пенитенциалии), составленные для приходских священников и восстанавливающие — для памяти — возможные грехи их деревенских прихожан. Чтобы угадать грех простеца и вызвать "идиота" на признание, надо знать, как он грешит, надо войти в его подсознание, проникнуть в душу. Не "Божественная комедия", но "видения с того света", оставленные невежественными прихожанами и записанные полуграмотными священнослужителями. Не утонченное богословие Ансельма Кентерберийского ("CurDeushomo?" — "Почему Бог вочеловечился?"), но "Светильник" Гонория Августодунского, излагающий Евангелие простецам, т.е. ориентированный на их сознание, на реальные ресурсы их надежд и страхов, верований и суеверий, опыта и мыслительных схем. (Об этом "не... но..." и пойдет далее основная речь. Но пока удовлетворимся этим оборотом.)

И вот простецы заговорили. Медленно, запинаясь, замолкая, невнятно сдвигая слова и понятия, грубым, извечным и странно соблазнительным голосом. Простецы заговорили, и — самое странное — мы понимаем их речь, их запинания и невнятицу, — она живет где-то в нас, где-то в глубине нашего сознания. "Народные верования и представления, подчас весьма далекие от ортодоксальной картины мира, а то и находившиеся в прямом противоречии с официальной догмой, прорываются в эти сочинения помимо намерений их авторов. Именно от такого рода памятников письменности мы вправе ожидать в первую очередь, что в них средневековая эпоха "проболтается", выскажет о себе то, чего она, вероятно, вовсе не собиралась, да и не могла бы сознательно сказать" (с. 26).

"...Сочиняя проповеди и жития, формулируя вопросы пенитенциалиев и записывая видения... они (авторы названных выше образчиков пастырской литературы. — В.Б.) неизменно имели в виду ту аудиторию, к которой обращались с чтением или пересказом их произведений приходские священники и монахи. Они неизбежно должны были приноравливать язык и само содержание своих писаний к хорошо им известному кругу представлений рядовых проповедников, которые, в свою очередь, излагали, интерпретировали и переводили их, актуализируя определенный пласт идей и представлений в сознании своей паствы" (с. 25).

Все это звучит достаточно сухо и строго. Но надо вчитаться в тексты, приведенные автором и очень уважительно им толкуемые, освобождаемые от посторонних шумов и гулов, от накладок чужеродной записи (ведь это голос простеца или мысли простеца, услышанные и записанные священником и обращенные на того же простеца, чтобы его просвещать "сверху", чтобы избавить его от... от его собственного голоса и его собственной мысли, если они чужды ортодоксальной теологической культуре). Голос простеца, освобожденный от всех этих искажений, затем усиливается и угадывается в исходном тембре и темпе... И только тогда (так предполагает автор книги) доносятся звуки языческих празднеств и ведовства... Время останавливается и замыкается в нескончаемо повторяемые природные циклы... Христианские чудеса подчиняются магическим заклинаниям... Христианские святые обретают черты фольклорных героев с их культом чести, возмездия, неукротимой гордости, придирчивого местничества... Отдаленный в вечность Страшный суд свершается как мгновенное возмездие, сразу же, в момент смерти прихожанина... В христианском сознании, сосредоточенном в идее индивида, в потенции стать (посмертно?) личностью просвечивает подсознание изначально коллективное, личностно диффузное, сознание рода, мифического целого, вневременного тождества сотен тысяч индивидуальных судеб... "Примеры" на евангельские прописи не только обрастают точнейшими и гротескными бытовыми деталями, они перерастают свое "моралите" и становятся не "притчами", а некими прорастающими зернами иной, не евангельской морали... Свобода воли, столь внутренне напряженная в ортодоксальном христианстве, сменяется извечной обреченностью: грешников — на грехи (с колыбели, с момента зачатия, с начала времен), блаженных — на спасение, на блаженство. А обреченность "на блаженство" несет в себе нависающий ужас рока, не меньший, чем ужас обреченности на грех (я не знаю, на что я обречен, и никакие мои христианские добродетели мне не помогут и на волос сместить волю (?) судьбы). Снова — как уже сотни веков — воля судьбы...

Я говорил — надо вчитаться... Потому что те краткие формулы, которые я сейчас привел, конечно, не дают еще острого восприятия живой ткани верований, обычаев, страхов, опыта, прозрений, что несет в себе оживший, запинающийся голос средневекового простеца (V—XII веков).

Все это так. Но, если вспомнить, что задача Гуревича состоит в том, чтобы в хаосе сознания простецов уловить "подпочву" и предвестие целостной средневековой (неповторимо средневековой) культуры, тогда возможно предположить, что все эти запинания, заикания, паузы, абсурды культуры народной значимы не только как реликты некой "архетипичности", но как некие потенции высоких произведений культуры средних веков.

Впрочем, в этом предположении я вышел за рамки того разговора с "простецами", что необходим для концепции автора "Проблем средневековой народной культуры", и вошел в простор свободного читательского общения... Исследовательское внимание самого Гуревича здесь как-то странно раздваивается. То это внимание сосредоточивается на уникально средневековых потенциях, фиксированных в хаосе народного сознания простецов... То (в тот же момент) это внимание ориентировано на некую предполагаемую абсолютно вневременную культуру (?), освобожденную напрочь от всяких изменений и потенций. "Культуру", как бы предсуществующую в реальном хаотическом сознании простецов средневековья.

В этом втором повороте своей исследовательской призмы автор "Проблем..." — по осколкам, теням, врезкам, застрявшим в хаосе сознания простецов, — стремится восстановить целостный образ какой-то исходной народной мифологической культуры (или — миф об этой никогда не существующей культуре?)...

Это "культура" (?), для которой характерно воинствующее выпадение из истории, неколебимая архаичность, абсолютная тождественность — сквозь века и тысячелетия — основных схематизмов народного сознания. Это бытие сознания, абсолютно и навечно выключенное из становления.

"Подпочва" культуры сохраняется от второго тысячелетия до н.э. и до (см. "Заключение" книги) энных десятилетий XX века. "Инварианты духовной ориентации простолюдина, доминанты народной культуры" (с. 342) составляют "ту общую основу, из которой вырастали разные типы добуржуазных цивилизаций. Высокоинтеллектуальная, рафинированная культура всякий раз иная, — анонимный же ее субстрат, на который она воздействует и из которого она, несомненно, получает определенные импульсы, традиции мышления, клише поведения, обнаруживает удивительную константность. Не приближаемся ли мы здесь к "инварианту" культурно-исторического процесса?" (с. 345).

Воображаемая целостная народная культура подобна, по идее Гуревича, гранитной платформе, над которой и по которой движутся наши земные материки, но отнюдь не подобна той живой изменчивой почве, обогащенной бесчисленными останками растений и накоплениями фотосинтеза, которая — если уже прибегнуть к аналогиям, диктуемым идеей "подпочвы", — образует основу "культуры земледелия"... Или, если отбросить аналогии: основу реального сознания простецов.

Непроницаемая внеисторичность народной культуры должна объяснить и другие ее определения. Это культура "мифопоэтическая". С ударением на слово "миф". Причем миф застыл здесь в доэллинском его состоянии. Народная культура предполагает хтоническое, циклическое, магическое сопряжение человека и природы; она обнаружает совершенное слияние сознания и непосредственного, нерефлектируемого бытия. Иными словами, это не только неподвижная культура, это культура неподвижного, всегда к себе возвращающегося, себе-тождественного мира. Культура не времени, а вечности. Но если так, то становится явной еще одна определенность "низового пласта" средневековой (вневременной?) культуры ("культуры"? "сознания"? или для народной культуры эти понятия тождественны?).

Это культура, в которой схемы сознания и — далее — мышления абсолютно тождественны схемам поведения, клишированным на (те же) тысячелетия. Поступок здесь исключает мысль о нем (здесь нет никакого "о..."). Здесь исключен весь спектр возможностей чего-то иного, чем то, что есть. Исключен спектр свободы: свободы действовать так или иначе...

И еще одно. Это культура, "автор" которой или, по-ученому выражаясь, субъект которой — коллектив, нерасчленный коллектив; может быть, даже точнее — коллективность, этакая диффузная, неограниченная, расплывчатая, неструктурируемая, амебоподобная родовая сила. Не индивид, сидящий где-то за столом и нечто сочиняющий, и даже не мастер-каменщик, в сотрудничестве с другими воздвигающий шпиль готического храма, но — пахарь, опыт и здравый смысл которого неотделим от опыта поколений, движения которого, когда он бросает зерно, сцеплены воедино стереотипами и прообразами, неизменяемыми от праотцев к правнукам. Пахарь — вне непосредственного "сотрудничества", он — один, наедине с бесконечной природой, но это одиночество рода, народа, а не одиночество "без рода и племени".

Так воображается и домысливается эта "мифологическая культура" по ее отзвукам и теням, застрявшим — в изобилии — в разорванном сознании простеца.

Однако читатель "Проблем...", наверно, заметил, что эта воображаемая сплошная целостность народной культуры в реальном сознании средневекового простеца (к примеру, простеца пенитенциалиев) раскалывается, странно ("гротескно", — скажет Гуревич несколькими главами позже) фрагментируется и затем именно в таких осколочных формах сдвигается с ослабленными и также фрагментированными христианскими идеями евангельских заповедей, стоицизма свободной воли, кроткой святости самоуничижительных житий, эсхатологии Страшного суда. И именно это переплетение, взаимоотражение, странная оптическая рефлексия извечных отсветов ушедшей (если она существовала...) архаической целостности (1), содержательных, но фрагментарных, затерянных в сознании внехристианских предрассудков, стереотипов (...мести, обреченности, ведовства...) (2) и, наконец, новых христианских страхов, чаяний, прозрений (3), — именно это переплетение и позволяет воспринять народное сознание "идиотов" — столь жизненно и неповторимо заговорившее в книге Гуревича — действительно как живое и неповторимое. А если бы дело ограничилось теми "гранитными платформами", которые мы реконструировали (или вообразили) на самом дне этого сознания, то все свелось бы к каким-то "общим местам", бытующим сейчас под звучным именем "архетипов".

И здесь я возвращаюсь к содержательной многозначной трудности, встающей перед исследователем "народной средневековой культуры". Напомню: это трудность увидеть в хаосе сознания, донесенном из ума и сердца простецов на страницы пенитенциалиев или житий, некую предкультуру "высоколобых", "подпочву" этой культуры. Или увидеть, прозреть некую уже готовую (извечную), но особую культуру, сопряженную в конфликте и диалоге с "культурой высоколобых"? Или увидеть в самом этом конфликте христианской и мифопоэтической схем сознания опять-таки предопределение по-иному целостной, полифонически целостной культуры (уже не сознания, а культуры) средневековья — той культуры, которую на последних страницах своей книги автор назовет "культурой гротеска"? Или, наконец, это трудность соединить все обозначенные выше трудности, видения и прозрения?

Она подчинена иной задаче: увидеть и услышать, посмотреть и подслушать встречу двух "культур" (или двух сознаний? или двух полюсов одного сознания?) — высоколобого и простеца, высокоученого схоласта и безграмотного "идиота". "Вырожденные" источники Гуревича имеют дополнительный экспериментальный смысл: вслушиваясь в них, мы, современные читатели, не только способны услышать живой голос простеца, войти в его сознание, различить в сознании "идиотов" отблеск воображаемой "мифологической культуры". Эти источники обладают также некой силой сепарации. Они экспериментально отделяют один голос средневековой культуры (звучащий сверху...) от другого голоса (доносящегося снизу...), и главное, подстерегают, фиксируют встречное движение двух сознаний. Или, может быть, точнее, двуголосие, многозначность одного сознания (?!).

Особенно ясно выступает эта двойная ориентированность в "покаянных книгах". Нет спора, вопросы пенитенциалиев сознательно направлены на то, чтобы выявить (разоблачить) отдельный, на особицу звучащий, резко непохожий глас магического и мифопоэтического, упрямо архаического сознания. Глас греха.

Но — с той же силой и в той же мере — вопросы эти нацелены на ответ кающегося, т.е. христианина, т.е. человека, который напряженно вслушивается в голос и в сознание исповедника, который напряженно ожидает (от священника и от собственной совести) отпущения этого греха или возмездия...

Но ведь то же самое (только схематизм этот более глубоко спрятан) — и в житиях, и в "Светильнике" Гонория Августодунского, и в "посмертных видениях". Все эти источники (даже самые вялые и вырожденные из них) подчинены пафосу самовслушивания, самоосуждения и самопрощения; подчинены пафосу обнаружения "в себе" — некоего абсолютно чуждого, и мерзкого, и насущного Собеседника. И чем более обнаруженный — в том или другом источнике — Собеседник чужд и отвратен мне самому, тем более он мне мил, тем острее исходный культуроформирующий (или только культурофиксирующий?) конфликт.

Так я понимаю возможности, скрытые в замысле Гуревича. В народном богословии возможно не только уловить голос немых (простецов), но и услышать, увидеть, понять (поймать...) встречу двух голосов и сознаний. Или, может быть, точнее, встречу двух голосов одного сознания? Каждый ответ пронизан вопросом, обращенным к иному чужому, отвратному сознанию... Или все — к "своему иному" сознанию... К своему другому "Я"...

"На страницах средневековых текстов, адресованных широкой аудитории, идет постоянный диалог 4 официальной доктрины и фольклорного сознания, ведущий к сближениюих, но не приводящий к их слиянию " (с.23. Курсив мой. — B.Б.).

"В процессе... сложного и противоречивого взаимного влияния складывался тот культурно-идеологический комплекс, который можно было бы назвать "народным христианством", "приходским католицизмом" (с. 24. Курсив мой. — B.Б.).

Очень характерное место. Мне, правда, не совсем ясно отношение последнего и предыдущего фрагментов. Идет ли речь (ну, скажем, идет ли прежде всего речь) о формировании того "комплекса", который можно было бы назвать "приходским католицизмом", т.е. неким определением "низовой культуры", одним из полюсов взаимодействия (несколько измененным в процессе этого взаимодействия), или все же речь прежде всего идет о сопряжении двух полюсов, которые не сливаются, но сама "неслиянность", спор которых дает некое предопределение целостной (диалогически целостной) средневековой культуры. В одном случае взаимодействие (диалог?) как бы выпадает в осадок, лишь усложняя "приходской католицизм", в другом случае — двуголосие это предопределяет формирование некоей культуры, не сводящейся ни к "приходскому католицизму", ни к "ортодоксальному христанству", но образующей изначальный смысл — выскажу такое предположение — не только "исповеди приходского простеца", но и "романских базилик", "готических соборов", или утонченностей Кретьена де Труа, или — уже совсем еретическое предположение — "Исповеди" Блаженного Августина?!

Я понимаю, конечно, что здесь возможно сочетание двух этих "прежде всего", сопряжение двух возможных ответов, но во всяком случае вопросы эти — различные и ответы на них не столь уж прямо совпадают...

Но пока оставлю это сомнение в стороне. Сейчас существенно подчеркнуть, что сам Гуревич сознательно (хотя и не всегда) ищет в своих источниках не только речь молчащих, голос немых, ум простецов, но и встречу двух голосов, странно рефлектирующих друг в друге (это некий аналог саморефлексии Нового времени). "Повторяю: есть все основания предполагать, что разные пласты — культуры народной, уходящей корнями в язычество, в архаические верования и обычаи, и церковно-христианской — не просто сосуществовали, но пересекались, взаимодействовали в сознании средневековых людей, от крестьянина до епископа" (с. 28).

Последовательная динамика этого взаимодействия, этого "диалога" составляет сквозную линию и сквозную композицию реального общения высоколобых и простецов в книге Гуревича.

"Пенитенциалии, катехизисы, жития, "примеры", повествования о загробных странствиях души отражают лишь отдельные аспекты духовной жизни средних веков, отражают каждый раз по-своему. Однако нижеследующие главы задуманы не как обособленные очерки, но как последовательные этапы одного движения мысли, приближающие к решению... парадокса средневековой культуры: совмещения обоих ее аспектов, народного и ученого, в одном (все же в одном! — В.Б.) сознании. Постепенно поворачивая исследовательскую призму, может быть, удастся если не разрешить эту задачу, то хотя бы по-новому ее сформулировать" (с. 72. Курсив мой. — В.Б .). характерен и для Легоффа, и вообще для всей школы "Анналов". Но личный вклад автора анализируемой монографии здесь значителен, экспериментально ориентирован.

Вот отдельные повороты этой призмы.

После анализа житий и "исповедальных руководств" (гл. II, III) с еще большим драматизмом возникает "вопрос о том, как сознание средневекового человека (очевидно, и простеца и схоласта. — B.Б.) объединяло аспекты народной и ученой культуры и удавалось ли ему их уравновешивать, гармонизировать" (с. 175).

Призма поворачивается к "загробным видениям" (гл. IV).

Здесь резко обостряется восприятие "сопряженности" разных голосов, странной, трагической антитетичности средневекового сознания — очевидно, все же не только сознания простецов, но и сознания высоколобых как простецов (в хаосе повседневного бытия).

Так, странное сопряжение — мгновенного посмертного воздаяния и отсроченного в вечность Страшного суда — это сопряжение странно не только для нашего рассудочного ума; оно не менее странно для ума средневековых визионеров, и странность эта дает особую напряженность вечным страхам, раздиравшим сердце и ум человека V—XV веков (мгновенная расплата и — бесконечное ее ожидание),

"...Соседство на одном листе гравюры изображений обоих вариантов суда над душой — одного с участием чертей и ангелов, предъявляющих соответственно записи ее грехов и заслуг у одра смерти, и другого с участием Христа, архангела, взвешивающего душу, и ангела и демона, ожидающих, кому из них она достанется, — это соседство обоих вариантов суда нужно интерпретировать как парадоксальное сосуществование в средневековом сознании эсхатологической идеи с мыслью о расплате, наступающей немедленно после смерти индивида" (с. 228).

Замечу, кстати, что мне представляется убедительной та критика воззрений Ф. Ариеса, которую здесь развивает автор "Проблем средневековой народной культуры". Причем, на мой взгляд, взгляд философа, дело не только в текстологических, в частности иконографических, аргументах, показывающих, что сопряжение двух вариантов посмертного воздаяния уже с самого начала средних веков (а отнюдь не только в конце средневековья) раздирало сознание людей этой эпохи. Дело еще и в том, что сама структура христианского сознания исходно (логически) антитетична. Предположение вечности означает исключение временного течения с его "раньше", "чуть позже", "через века". И следовательно, означает неизбежное соседство мгновения, наступающего в момент смерти, и мгновения, отдаленного в бесконечную "временную" даль. Причем это именно антитетичное, парадоксальное "соседство" (точнее, тождество): ведь мгновение, наступившее сразу (его "делает" мгновением временной акт смерти...), вместе с тем обладает размерностью вечности (но не мгновения). Дело не только в том, что так было в средневековом сознании; дело в том, что иначе быть не могло.

Об этом "иначе быть не могло" великолепно свидетельствует наблюдение Гуревича о расхождении двух Евангелий: от Матфея (возмездие отодвинуто в вечность) и от Луки (мгновенное воздаяние).

Вообще эти страницы книги Гуревича насыщены скрупулезнейшим анализом текстов и — в каком-то поразительном сочетании — дают (я бы сказал, формируют) простор свободному читательскому размышлению, спору с автором, домысливанию, замедленному чтению — иначе говоря, тому самому трудному самостоятельному общению с миром простецов, о котором я говорил в самом начале этой работы.

Но исследовательская призма поворачивается дальше.

Соотнесение воинствующе популярного "Светильника" Гонория Августодунского и напряженно сосредоточенного трактата Ансельма Кентерберийского (гл. V) раскрывает невозможное сопряжение "двух сознаний" на наиболее глубоком, метафизическом уровне. Это сочетание идей "свободы воли" и абсолютной "предопределенности". И, думается мне, снова обнаруживается, что это противостояние невозможно разнести по "разным культурам" — "низовой", народной ("предопределение абсолютно и изначально") и "высшей", "умствующей" ("от свободной воли индивида зависит его посмертное бытие"). Конечно же, грубоватый и мрачный "Светильник" взвинчивает идею (жесткой) предопределенности, а "Почему Бог вочеловечился?" — идею собственного выбора своей посмертной судьбы. И, конечно же, идеи "Светильника" органично связаны с архаическими, неподвижными дохристианскими схемами предреченного возмездия. Все это так. И все же...

Это существенная развилка наших проблем и подходов.

Гуревич натолкнулся здесь, как мне кажется, уже не только на "массив" народного сознания, но на (возникающие) неделимые ядра средневекового мышления. И в отличие от феноменов хаотичного, стереотипного сознания, для мышления существенна внутренняя рефлексия двух голосов одного сознания или "двух сознаний" в одном мышлении...

В этих "ядрах" (предопределяющих формирование культуры и являющихся ее феноменами) одну идею так же невозможно оторвать, отщепить от другой идеи, как невозможно отделить северный полюс магнита от южного. При самом утонченном волосорасщепительстве идея предестинации и идея свободы воли — нерасчленяемые стороны определения одной напряженно диалогической, антитетической, культуроформирующей идеи.

В самом деле. Без предположения свободной воли возмездие не будет возмездием, потеряет всякую связь с жизнью, с поведением человека, оторвется от прижизненных страхов и надежд. Или еще: без этой идеи возмездие извне потеряет смысл самовозмездия, самовоздаяния. Но и обратно: без идеи абсолютной (именно абсолютной) предестинации, без неожиданностей божественного всеведения и всемогущества идея посмертного воздаяния также становится бессмысленной — ведь тогда свободы воли, непостижимой для человека, для индивида, лишается Божество.

Поэтому, как бы ни было различным историческое происхождение этих идей, все равно в монаде средневековой жизни и мышления они (эти идеи) получают новый смысл, становятся абсолютно неразделимыми, взаимоопределяющими и взаимооталкивающими друг друга, полифонически целостными. — В сознании простеца так же, как в сознании схоласта. Впрочем, если в "Светильнике" эти идеи еще возможно расчленить (хотя в сознании верующих простецов — уже невозможно), то в "Исповеди" Августина или в "CurDeushomo?" Ансельма предметом мучения мысли, феноменом культуры оказывается как раз сама антитеза — неразделимоеневозможное) тождество двух этих идей. Как раз в произведениях "высокой" культуры два голоса соединяются действительно в неразрывный диалогический контрапункт. Двуголосие становится предметом "мучения мысли" и тем самым — исходным импульсом каждого феномена (произведения...) средневековой культуры. — Романских базилик и готических храмов, схоластических трактатов и затаенных исповедей простеца, "посмертных" видений и популярных житий.

В произведениях культуры (... мастера или схоласта) конечный катарсис никогда не тождествен исходному горючему материалу мучений сознания (страха и сострадания).

Не уверен, согласился ли бы здесь со мной автор "Проблем...", не уверен, точно ли я понимаю его мысль. Но все же оснований для такого понимания у меня достаточно. Ведь эти размышления мои возникли — не случайно — почти на последнем повороте исследовательской призмы Гуревича. Смысл и логика поворотов этой призмы от одной грани к другой, от одного источника к другому подчинены прежде всего идее последовательного перехода от вслушивания в речь молчащих (простецов) к участию во встрече немых и проповедующих, к участию во встрече (в нашей душе...) двух голосов одного сознания. И именно такая встреча предопределяет формирование средневековой культуры. И, повторяю, составляет неразделимое ядро всех ее — этой культуры — произведений.

Переход этот (скажу еще раз) вполне понятен и необходим. Прежде чем и для того чтобы включиться в общение двух голосов одного сознания (как предопределение культуры средневековья), приходится найти способ услышать того собеседника, который молчит, чей голос во всяком случае заглушен, подавлен. Иначе придется слушать лишь одного словоохотливого Собеседника — схоласта. Только решив эту задачу, очень трудную и действительно новаторскую, только осмыслив новый тип источников, хоть отраженно, хоть преломленно, но доносящих живой голос "идиота", возможно приступить ко второй задаче — войти во внутренние напряженности культуроформирующего сознания. И именно этой логикой исследования и проникнута — по своему объективному смыслу — книга Гуревича. Правда, сам автор настолько поглощен первой задачей и столько здесь возникает трудностей и неожиданностей, что до второй задачи и руки не всегда доходят. Композиция — композицией, полифония — полифонией, но книга все же озаглавлена "Проблемы средневековой народной культуры", и соответственно первая задача не только предшествует второй (композиционно — центральной), но зачастую вступает с ней в конфликт, и в итоге идея культуры как полифонии и идея культуры как одинокого (одного!) голоса сами начинают (или все еще продолжают) свой тайный и непримиримый спор на страницах анализируемой книги.

Исходная тема спорит с композицией.

Наконец, в заключительной главе осуществляется еще одна переформулировка проблемы. Обнаружив в одном (средневековом) сознании нерасторжимое общение "двух голосов", оказывается возможным понять это сознание действительно как исток некой целостной, антитетически целостной культуры. В определении Гуревича — "культуры гротеска", дающей смысл обоим своим полюсам.

Здесь в изложении автора возникает, как мне представляется, какая-то неопределенность. Характеристика исходного средневекового сознания иной раз выступает в роли последнего, исчерпывающего определения самой средневековой культуры. Тогда исчезает решающий катарисис формирования напряженно парадоксальных, не сводящихся к своим истокам (к своим предвестиям в сознании) произведений средневекового интеллекта.

Но для меня существен сейчас именно этот, иногда исчезающий нерв книги Гуревича. И автор "Проблем..." дает серьезное основание для такого истолкования его идей.

А.Я. Гуревич пишет в начале заключительной главы: "Культура, с которой мы знакомимся, — необычная, непривычная. С ней нелегко освоиться. Необычность ее — в странности сочетания, единства полярных противоположностей, сублимированного и низменного, небесного и земного, спиритуального и грубо телесного, мрачного и комичного, жизни и смерти. Святость может выступать как сплав возвышенного благочестия и примитивной магии, предельного самоотречения и сознания избранности, бескорыстия и алчности, милосердия и жестокости. Теологутверждает богоустановленную иерархию — для того, чтобы тут же обречь на вечную гибель стоящих у ее вершины и возвысить подпирающих ее основание. Прославляют ученость и презрительно взирают на невежественных "идиотов" — и в то же время вернейшим путем, который ведет к спасению души, считается неразумие, нищета духа, а то и вовсе безумие. Смерть и жизнь, экстремальные противоположности в любой системе миропонимания, оказываются обратимыми, а граница между ними проницаемой; мертвые возвращаются к живым, и люди умирают лишь на время. ...Необходимо подчеркнуть: это не какие-то побочные явления, помехи и "шумы", — они лежат в основе культуры, породившей подобные сочинения. Обилие собранного в книге материала объясняется именно стремлением автора продемонстрировать, что парадоксальность, странность, антиномичность — неотъемлемые, органические признаки средневекового сознания (очевидно, и сознания простецов, и сознания высоколобых, а может быть, и так; высоколобых как тайных простецов; простецов — как потенциальных высоколобых... — В.Б). Возникает потребность в понятийном аппарате для того, чтобы как-то их уловить и объяснить... Но что значит "объяснить" в данном случае? Видимо, необходимо найти концептуальную форму, которая, соответствуя материалу, объединяла бы обнаруженные в нем противоречия, не сглаживая и не отсекая их" (с. 271-272).

Опираясь на исследования М.М. Бахтина и споря иногда с его выводами, Гуревич находит эту концептуальную форму, — форму преображения предопределений средневековой культуры в ее целостное определение: в понятии гротеска, в системе понятий, анализирующих средневековый гротеск.

О гротеске как определении средневековой культуры я еще скажу. Но сейчас я надолго задержусь на той фигуре, которая все более резко очерчивается в замедленном чтении "Проблем..." и, на мой взгляд, является ключевой для всей концепции средневековой народной культуры и для понимания того, как народная культура соотносится с понятием целостной, диалогически целостной культуры средневековья. Во всяком случае, эта фигура является ключевой в размышлениях автора настоящей статьи.

Это образ Простеца. Это соотнесение образа Простеца с идеей личности в культуре средних веков.


III. ОБРАЗ ПРОСТЕЦА И ИДЕЯ ЛИЧНОСТИ В КУЛЬТУРЕ СРЕДНИХ ВЕКОВ


Образ Простеца, как сказал бы Бахтин, — амбивалентен. Простец, как он представлен в основном тексте книги Гуревича, — это реальный крестьянин, обитатель сельского прихода с его суевериями, с его полухристианскими и полуязыческим, замороженно-архаическим, тысячелетия неподвижным строем навыков и схем сознания. Это "предмет" обработки, идеологического воздействия со стороны "высоколобого", а затем — все менее "высоколобого", все более прикладного, популярного, все более сниженного и вырожденного (ориентированного на умы простеца) богословия.

На страницах пенитенциалиев и популярных житий, на страницах загробных видений и "Светильника" возможно — в свете эксперимента, осуществленного Гуревичем, — вычитать и услышать голос этого молчаливого простеца, выпадающего из матрицы официальной, утонченной, ортодоксальной культуры средневековья.

Это образ, так сказать, "для нас", в том числе для автора книги. Вообще-то это не образ, но реальный простец, простец вживе.

Но одновременно простец — это действительно некий образ, созданный (может быть, вернее, развитый, преображенный...) именно внутри и силами утонченной и разветвленной, "высоколобой " христианской культуры. Это простец Евангелия и "Исповеди" Августина; простец, разум и сердце которого — в своей простоте и прямодушии — единственно приуготовлены к последним и прямым беседам... К Исповеданию... Вся сложнейшая и утонченнейшая схоластика Фомы имеет в конечном счете своей целью, своим смыслом открыть простеца в каждом высоколобом, обнаружить (сформировать) простоту особого — не языческого, не философского и не обыденно хитроумного — углубления, сосредоточения; в себя, в индивида, в мир. В ближнего и дальнего своего...

Простоту не умствования, но бытия 5 .

Диалог с простецом в этом смысле — это не диалог с иной (простонародной) культурой (чтобы ее преобразовать и свести на нет), это не способ древообработки неподатливого дубового ума упрямых язычников. Это основной внутренний диалог, составляющий смысл средневекового мышления и средневековой личности, — диалог с Простецом "в себе", более мудрым и углубленным в бытие, чем второй Собеседник, чем утонченный Теолог "в себе", мыслящий в категориях "потенциального". Это разговор на равных, в этой беседе даже молчание простеца имеет глубокий, диалогически необходимый смысл, и в молчании своем простец не выходит "из образа"...


Я знал, что пожизненный мой собеседник,

Меня привлекая страшнейшей из тяг,

Молчит, крепясь из сил последних.

И вечно числится в нетях.

. . . .

Но как пронесть мне этот ворох

Признаний через ваш порог?

Я трачу в глупых разговорах

Все, что дорогой приберег.

Зачем же, земские ярыги

И полицейские крючки,

Вы обнесли стеной религий

Отца и мастера тоски.

Зачем вы выдумали послух,

Безбожие и ханжество,

Когда он лишь меньшой из взрослых

И сверстник сердца моего.

(Пастернак Б. Стихотворения в одном томе. М., 1936. С. 267)


Нет возможности развивать сейчас смысл и превращения этого образа в контексте средневековой культуры. Скажу только, что, как я думаю, существеннейшее здесь — не собственно теологические утонченности и ортодоксальности. Самое существенное — культуроформирующий смысл образа Простеца.

Образ Простеца существен в той идее личности средних веков, в горизонте которой формируется и живет средневековый индивид. Там, где — в свете этой идеи — индивид не совпадает с самим собой, может и должен смотреть на себя со стороны, а эта "сторона" его собственное "другое Я", там перестает срабатывать самая мощная социальная и идеологическая детерминация, индивид становится действительно индивидом, отпочковывается от соборного социума и оказывается способным самодетерминировать свою судьбу, сознание, поступок.

"Я" простеца имеет — в горизонте личности — действительно особый смысл. Это насущность молчания "во мне", чтобы было, о чем говорить и о чем мыслить, чтобы предмет размышления (особенно, если этот "предмет" — "мое Я") был больше и глубже, чем высказанное о нем слово. Это также насущность включать внутрь культуры (не просто как сырой материал, но уже как оформленный образ) докультурное, предкультурное предобразное бытие духа. В античной культуре это "внекультурное" бытие выпадало из определений культуры, а если и входило, то в безобразной стихии "неопределенности", "беспредельного", "апейрона". В средневековой культуре "неопределенное" получает образ, определяется и — больше того — обретает лицо, индивидуализируется, становится действительным участником внутреннего диалога. Становится Собеседником. Этот момент, возникший именно в средневековой культуре, существен для развития самого феномена "культуры". Без такого внекультурного (и — если учесть, что это образ, — все же внутрикультурного )Собеседника культура изгоняет из себя — во тьму веков — свое происхождение, а культура, не включающая внутрь себя — в формах той же культуры — свое становление из хаоса, из докультурной простоты, — такая культура или вырождается в поверхностный эстетизм, или же остается культурой, лишь всякий раз обращаясь к "варягам" ("варварам" или "экономическим факторам") для своего обоснования.

Для средневекового ума необходим бесконечный простор, разрыв между внутренними собеседниками. Простец и Схоласт перекликаются через пропасть непонимания; они — на разных полюсах мысли, и они насущны друг для друга, они бессмысленны, внеобразны без этой переклички, вне идеи эха. Они не могут понять друг друга; они не могут быть, если нет взаимопонимания. Беспредельность такой лакуны дает особую напряженность культуре средних веков, средневековой идее личности. Эта лакуна определяет и логический смысл средневековой культуры (антитетическое тождество всемогущества, всезнания, всеоблагости и ничтожества, неразумия, небытия — невозможное тождество между "все" и "ничто"), и смысл эстетический, необходимость постоянного перевертня эстетических полюсов ("указательный палец" смысла символически устремлен ввысь, в небо, за пределы земных предметов и одновременно вглубь, в предмет, в его собственное, точечное, ничтожное бытие...).

Стоит представить средневековую культуру лишь по схеме "вверх-указующего-смысла", и эту культуру вообще представить невозможно, она уничтожит самое себя, ссыхаясь до чисто символической (столь распространенной сейчас) интерпретации. И тогда (не только ум простецов, но и...) утонченность Кретьена де Труа, романские базилики, католические соборы не вообразишь и не поймешь, т.е. эти высоты культуры нельзя ни представить (перенести в наше воображение), ни понять (перенести в наш ум) вне образа Простеца, вне идеи Простеца, вне моего отождествления с простецом. Хотя их, эти высоты, нельзя ни представить, ни понять вне одновременного отождествления с образом волосорасщепляющего схоласта, вне идеи мысленного и духовного движения вверх, ввысь, в "ничто всемогущества". — В такое утончение (всемогущество) мысли, когда она оказывается "мыслью ни о чем"...

Если лишить (конечно, это достижимо только в нашем воображении ...) культуру средних веков одного из этих полюсов, то это будет все что угодно, но не культура. Это будет, если сказать коротко, средневековая идеология. Конечно, идеология очень тонкая и глубокая, но действительно отошедшая в прошлое еще где-то в XVI веке.

Но если идеология средних веков мертва, то смысл средневековой культуры вечен, со-вечен смыслам иных культур. Сосредоточенно определяя, этот смысл (субъект и единственное произведение) средневековой культуры и есть идея личности средневековья.

Только что я вспомнил Августина. Но, может быть, еще характернее образы Простеца и Схоласта (Ритора, Философа, Кардинала ...) в "Диалогах" Николая Кузанского. Беседа с Простецом насущна ученейшему кардиналу отнюдь не для "идеологической обработки", отнюдь не для "воздействия на умы". Образ Простеца существен не только в начале средневековой культуры (в оживлении евангельских притч), но и на исходе этой культуры, в XV веке. Рыбарь Евангелия — в начале; "ложечник"6— в конце. В замыкании этой культуры "на себя", в ее самообосновании (XV в.) Простец необходим в особом повороте мысли; ум Простеца позволяет Кузанскому вновь вернуться к простейшим, исходным понятиям — к идее "точки" и "прямой линии", к идее абсолютной простоты, исключающей всякие отличия, доводящей эти отличия до предела. В "родстве со всем, что есть, уверясь и знаясь с будущим в быту, нельзя не впасть в конце как в ересь в неслыханную простоту". В этой простоте и неразвитости (в точке...) тождественны между собой (в родстве между собой...) такие сложнейшие построения, как круг, многоугольник, шар с их утонченнейшей геометрией, с их виртуозной схоластической математикой.

Образ Простеца раскрывает здесь свое не только образное, но ключевое культурно-логическое значение.

Так, простец книги Гуревича, завязший по горло в дохристианской, архаической, магической, аграрной культуре (или в докультурном хаосе повседневного сознания, в докультурном хаосе, т.е. вне произведений существующий...), простец как необработанный кусок дерева в руках опытного "ложечника"... то бышь высоколобого мудреца... этот простец как-то странно раздваивается и граничит с утонченным образом Простеца — образом "ложечника" диалогов Кузанского. Этот "другой" простец — историческое, и этическое, и поэтическое порождение, и один из коренных образов тончайшей и неповторимой средневековой культуры. И только ее. Это, повторяю, — один из необходимых ее полюсов и средоточий. То самое ничто, тот пребывающий в нетях и молчащий из последних сил собеседник, которого угадал Пастернак и вне диалога с которым бессмыслен и, главное, просто не существует второй собеседник, высоколобый, логизирующий Схоласт.

Сопряжение двух этих образов Простеца продумано и в книге Гуревича, но как-то скороговоркой. Чересчур поспешно. Иногда — на страницах этой книги — два образа просто наползают друг на друга.

В VI, заключительной главе Простец будто бы понят как определение целостной средневековой культуры. В первых главах господствует идеологическая подача этого образа как неподвижного, внеисторического "мужика", сознание которого осторожно просвещает приходской и сам-то не слишком грамотный священник. "Наставления церковных авторов были обращены теперь к иной аудитории, неграмотной или малограмотной, которая не столько читала, сколько слушала пастырское слово..." (с. 37).

Даже простец Евангелия понят здесь как вариация на тему "просвещаемого полуязычника". Григорий Турский "... утешается мыслью, что Господь "для уничтожения суетности мирской премудрости избрал не ораторов, а рыбаков, не философов, но крестьян"" (с. 38. Курсив мой. — В.Б. ).

Но ведь тут неизвестно, кто кого просвещает: высоколобые — простецов или простец — суемудрых... "Блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное..." Простецы, по Евангелию, — это не столько те, кого надо просветить, сколько апостолы, просвещающее ум; освящающие ум — сердцем. Христос также есть осмысление образа Простеца.

Или еще: "Слова о том, что Спаситель выбрал себе учеников среди рыбаков и пастухов, а не среди риторов и философов, переходят из одного сочинения в другое, но это не пустое "общее место" (как и противопоставление "грубости", "неотесанности" rusticitas— "утонченности", "учености" urbanitas), а топос, выражающий существенную установку латинских писателей на протяжении длительного периода истории европейской культуры. Они сознательно ориентировались на широкую аудиторию, состоящую из заведомо неграмотных и необразованных людей, искали с ними непосредственного контакта и стремились максимально сократить разделяющую их дистанцию" (с. 39).

Думается, что в контексте культуры дело не в том, что реальная аудитория "состояла из..." и т.д., и не в том, что проповедникам надо было так выражать свои мысли, чтобы "дойти" до простецкого ума и "довести" ум простеца от полуязыческой замутненности до ортодоксальной чистоты. Дело не в том, что они "сознательно ориентировались"... Дело не в искусстве демагогии. Дело в том, что необходимо было "в себе" открыть простеца и в беседе с собой, простецом, сформировать истинное культурное пространство, точнее, то "поле напряжения", в котором только и могла возникать средневековая культура, средневековая личность (точнее, регулятивная идея личности). Впрочем, конечно же, и аудитория была простецкой, и обрабатывать заблудшие умы было необходимо, и расчетов тут было немало, и ловких приемов хватало... Все это так. Но это о другом.

Тот простец, который участвовал в создании средневековой культуры — от мистерий, карнавалов, готических храмов, приходских проповедей и мужицких исповедей до "Исповеди" Августина, "Суммы теологии" Фомы Аквинского, "Диалогов" Николая Кузанского, — это был образ Простеца, Собеседник во внутреннем диалоге каждого человека этой эпохи. Каждого человека — в той мере, в какой он был участником преображения "хаоса сознания" в "космос произведений культуры". И здесь, вновь скажу, не было "высокой" и "низкой" культуры. Была целостная антитетическая (саморазорванная) диалогическая средневековая культура. Или ее — средневековой культуры — не было вообще.

В своих лекциях по физике Роберт Фейнман написал примерно так: когда я говорю, что нечто не является "наукой", то я вовсе не хочу утверждать, что это "нечто" — нечто плохое. Множество прекрасных вещей никак не может быть названо наукой, хотя они действительно прекрасны и насущны в жизни человека. Например, любовь...

Также и с культурой. Не все, существовавшее в средние века, есть культура, и не вся культура, наличествующая в эту эпоху, есть средневековая культура. И это — не оценка. Это не "хорошо" и не "плохо". Это, возможно, нечто прекрасное, но иное. Хотя, думаю, что все, существовавшее в сознании и бытии людей, живших в V — XII веках, есть (может было понятно, как...) предопределение культуры средних веков. Если, конечно, разглядывать все это существующее под определенным углом зрения.

И если рассмотреть под определенным углом зрения общение приходского священника и его аудитории, состоящей в основном из "идиотов" и простецов, то это также необходимое и очень существенное предопределение целостной средневековой культуры. Но это не определение этой культуры. И простец здесь — тот самый и совсем другой.

Без парадоксов преображения тут никак не обойтись. Ни в реальной жизни средневековья, ни в исследовании этой жизни.

Когда Цезарий Арелатский пишет: "Мы должны так заботиться о душе, как возделываем свои поля", когда он говорит о душе человеческой как о "поле Господа", то это не просто ориентация на то, что слушатели его — "сельские жители Южной Галлии" (с. 40). Это также глубинный образ отношения человека средних веков (соответствнно — культуры средних веков) к самому себе, к своему предельному полюсу: человек тогда самосознателен, живет в горизонте личности, когда он способен быть и простым, докультурным, как земля, и высоким, утонченным, как небо... Когда он прост и сложен, ничтожен и всемогущ в одно и то же время.

Причем ориентация на реального простеца и ориентация на его преображенный образ существуют в культуре не рядоположенно. В культуре существен сам феномен (акт) такого преображения.

Не думаю, что я здесь спорю с автором "Проблем...". Я только стараюсь понять в картине средневековой культуры, воссозданной и продуманной Гуревичем, то, что мне кажется особенно существенным. Я только продолжаю общение с его "простецами".

Для меня, для моей проблемы наиболее трудна и исполнена смыслом такая перипетия. В "популярном богословии" исследовательская призма Гуревича, по сути дела, смогла — хочет того автор или нет — выявить не только реального простеца средневековых приходов и, возможно (хотя как раз в этом я не уверен), некоего архаического и неизменного простеца всех времен и народов — от палеолита до XX века. В этой призме застигнут и замедлен — так, что его возможно разглядеть и услышать, — сам момент превращения, преображения реального прихожанина в образ Простеца, внутренне присущего только идее личности в культуре средних веков.

В "покаянных книгах" — это момент исповеди. Допросные листы священников имеют смысл, только если мужик кается, если исповедь для него "самоанализ" (по словам Гуревича), если мужик чувствует и формирует в себе, исповедуясь, того самого "блаженного, нищего духом" простеца, что мудрее самых мудрых.

В наивных житиях, предназначенных для народных ушей и душ, это момент, когда сладкое ожидание возмездия, гордого отмщения (со стороны чудодея...) странным катарсисом переходит в радость, освобождающую радость неожиданно увидеть и услышать прощение, искупление, кроткую заповедь и самоотверженный подвиг преображенного святого. Ожидающий мщения и наслаждающийся мщением простец (тот, кто слушает житие) преображается в этот момент в образ Простеца, преисполненного добротой.

Предполагаю, что как раз этот момент "преображения" решающе значим в средневековой культуре. Простец, стерильно блаженный, не связанный, не тождественный (в этом акте преображения) с простецом мстительным и архаическим, — это также нечто внекультурное, чисто идеологическое и скучное. Такому упрощенному простецу не о чем беседовать с высоколобым схоластом.

В народных "загробных видениях" это момент превращения мгновения (смерть наступает на земле... воздаяние начинается мгновенно...) в вечность, отдаляющую и бесконечно продолжающую (ведь для вечности нет различия между "сейчас" и "через века и века") ужас и блаженство Страшного суда...

Однако здесь возникает существенная трудность.

Все эти культуроформирующие моменты и преображения могут быть развернуты и основательно поняты лишь при одном условии: необходимо взять исповедь, житие, видение, наконец, богословскую книгу типа "Светильника" в их культурной целостности, как композиционно законченные произведения. То есть как феномены культуры, отдаленные от автора и ставшие его воплощением, а не как феномены до-творческого сознания.

Думаю, что такое целостно-художествнное исследование (там, где оно возможно; пенитенциалии, к примеру, тут "откажут" — целостную исповедь выслушать не удастся) было бы необходимым следующим шагом в общении людей XX века с культурой средних веков.

Это — необходимый момент в выявлении действительного и действенного в этой культуре внутреннего (в сознании происходящего) диалога: прихожанин — индивид — личность.

Выше я сказал, что исследовательская призма Гуревича в последовательной связке своих поворотов может не только очертить бытовой облик реального обитателя сельских приходов, но и фиксировать момент "преображения". Однако — только мимоходом фиксировать. И — пройти насквозь. Чтобы этот "монтажный стык" стал действительно предметом понимания, чтобы он был раскрыт как определение культуры, необходим, вероятно, еще один поворот призмы, в котором житие или "Светильник"... изучались бы именно как "произведения", целостные тексты, иные — по смыслу, — чем вложенное в них "на входе" сознание, неравные самому точному снимку душевного или даже духовного мира тех, кто их писал, или тех, кто их слушал, на чье понимание они были предназначены.

Необходимо исходить из эстетического (и вообще культуроформирующего) преображения исходного творящего сознания во "вторичную" творческую жизнь созданного произведения (в жизнь образов культуры), Тогда будет возможно — уже внутри жизни произведения (поэтически) — понять все феномены преображения реальных простецов в Простеца "Диалогов" Кузанского.

Думаю, что понимание "исповеди", "проповеди", "видения" как целостных произведений, в которые образ Простеца включен изнутри и включен как образ автора (один из образов автора, но не как предмет "обработки"), — думаю, что такое понимание и может быть следующим средоточием общения со средневековой культурой.

Но возникает одно сомнение.

Источники, впервые серьезно осмысленные Гуревичем, великолепны. Простец прихода действительно проговаривается в этих источниках о тайнах своего внекультурного сознания; молчащий "идиот" начинает говорить. В многочисленных поворотах призмы здесь обнаруживается даже "монтажный стык", существенный для идеи Простеца и для его образа.

Но вот тут-то и начинается закавыка. Все эти источники из ресурсов популярного богословия хороши, чтобы войти в сознание реальных простецов. И именно потому они затруднены для целенаправленного, развернутого исследования средневековой культуры и, в частности, если говорить о нашей проблеме, они закрыты для свободного общения с преображенным образом Простеца.

Композиционная и вообще эстетическая целостность всех этих исповедей и житий, как замкнутых и в себе завершенных "произведений", законченных, ожидающих ответа речений, высказываний (см.: Бахтин ММ. Проблема речевых жанров // Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 237-281) очень рыхла и неопределенна. Преображение в них начинается, но не может завершиться и, главное, не получает обратной силы, не имеет внутренних токов. Образ Простеца еще не повернут внутрь, не может на равных общаться со своим исходным прообразом. Тем более этот образ не может получить внутрикультурного, антитетического ("ничтожество — всемогущество"...) отстранения от противостоящего образа схоластического мудреца.

Перелистаем еще раз работу А.Я. Гуревича...

"Покаянные книги" оставляют невидимой "подводную часть айсберга" — сам акт покаяния. Навсегда сохраняется в тайне замыкание — в исповедь — напряжений внутреннего самоанализа... "Потусторонние странствия" души слишком ступенчато пересказаны, чтобы быть поняты как произведения и завершить обращение исходного образа, завершить обращение исходного сознания в феномен культуры... Рассказы "возвращенных к жизни" простецов записаны приходскими священниками, еще раз переписаны более высоколобыми священнослужителями, затем заново обращены вниз — в уши простецов, чтобы достигнуть некоего идеологического эффекта. И на каждой ступени очередной автор или "стенограф" — во имя сохранения непосредственной убедительности — сознательно удерживается от соблазнов творческой воли.

Сложнее — с житиями и "Светильником" (или другими свидетельствами популярного богословия). Это в основном законченные произведения с достаточно четкими внутренними требованиями жанра, формы, Но, во-первых, чтобы понять эти произведения за одной скобкой с "покаянными книгами" и "видениями", автор "Проблем..." сам воздерживается от анализа этих произведений в их целостности, самозамкнутости, жанровой речевой определенности, преображающей исходный материал "хаоса сознания".

Во-вторых, мне представляется существенной одна мелочь. Это талант (еще лучше — гениальность) исследуемых историком культуры произведений.

Средние, усредненные, не слишком талантливые произведения, конечно, очень удобны, чтобы абстрагироваться от того, что это "произведения", и смотреть в них, как в чистое увеличительное стекло, сквозь которое возможно ясно разглядеть стихию сырого сознания их авторов или неупорядоченный хаос сознания их читателей (слушателей, зрителей...). Такие "почти произведения" (особенно если они стоят на грани "двух сознаний" — как источники Гуревича) хороши еще и тем — об этом я уже много писал,— что в них возможно фиксировать изначальный момент преображения "сознания" в культуру, прообраза — в образ, а без включения в культуру таких изначальных моментов ее формирования культура еще не культура или уже не культура, а снобистская, вырожденная "культурность", "красивость" и любые другие вторичные утонченности.

Все это так. Но дело в том, что чем уникальнее изучаемое нами произведение (каждое: художественное, историческое, философское), чем более это "произведение", т.е. особый "третий мир" (мир героев Достоевского или Фолкнера; мир мыслей Платона или Николая Кузанского; даже — мир Плутарха или Ключевского...), тем менее оно свидетельствует об эмпирическом сознании и повседневной жизни его автора, о непосредственном круге и уровне интересов его читателей. В целостном произведении уже нет автора, в его сплетнической реальности, а есть его — преображенный — образ. А круг читателей раздвинут в века и очерчен одиноким чтением и общением наедине с собой. Произведение — как феномен культуры — это настолько плотная, сжатая, кристаллическая среда, что сквозь нее видеть невозможно. Все, что здесь видимо и слышимо, все это живет внутри произведения, силой произведения. И внутри читателя (зрителя, слушателя) как включенного в культуру соавтора, внутри и силой его индивидуального, кристаллизируемого (из хаоса — в космос...) духовного мира. Сказанное мной вовсе не означает, что талантливые (еще сильнее — гениальные) произведения ничего не говорят о времени своего возникновения, о процессе своего генезиса. Нет, они о своем времени много и точно сообщают. Они это "свое время" приобщают к нам. Но только это время "превращения времени в вечность", это генезис (формирование) культуры из изначального внекультурного, бродящего "сознания", "мироощущения", "мировоззрения" и т.д. и т.п. И — далее — само сообщение это существует в той и только в той мере, в какой "превращение" и "формирование" включены внутрь силовых полей самого произведения, в какой они (превращение, формирование, генезис, время, хаос сознания) поняты и изображены как заново созданные, сотворенные, растущие "корнями вверх", из поэтики данного произведения вытекающие (как в античности и миф, и логос заново возникают из трагедийного катарсиса).

Хотя вместе с тем... Вспомните все только что сформулированное — о пустой "красивости" культурных феноменов, если они не способны выйти за свои пределы и "включить в себя" (?) то "первое дело" поэта, о котором незадолго до своей смерти говорил Александр Блок в знаменитой Пушкинской речи: "Три дела возложены на него (поэта. — В.Б): во-первых, освободить звуки из родной безначальной стихии, в которой они пребывают; во-вторых, привести эти звуки в гармонию, дать им форму; в-третьих, внести эту гармонию во внешний мир...

Первое дело, которое требует от поэта его служение, — ... поднять внешние покровы... открыть глубину... чем больше поднято покровов, чем напряженнее приобщение к хаосу, чем труднее рождение звука, тем более ясную форму стремится он принять, тем он протяжней и гармоничней, тем неотступнее преследует он человеческий слух" (Блок А. Соч.; В 2 т. М., 1955. Т. II. С. 350, 351. Курсив мой. — B.Б.).

Я предполагаю, что для понимания "первого дела поэта" источники популярного богословия имеют смысл только в контексте очерченного парадокса.

Эти источники способны фиксировать исходный момент культурологического преображения прихожанина в личность, момент преображения приходского "идиота" в образ Простеца средневековой культуры. Момент преображения хаоса в космос. Сама открытость и неопределенность, усредненность и — желательно — бесталанность этих "вещей" (не скажу — произведений...) делают их особенно удобными, именно открытыми для того эксперимента, который осуществляет Гуревич.

Но — и здесь начинается самое существенное — странный голос "идиота" может быть понят в его культурологической осмысленности, в горизонте личности, в его "тайной свободе", в тех просторах "воли и покоя", о которых говорил Блок в Пушкинской речи, только при одном условии. Экспериментальная сила исследовательской призмы Гуревича необходимо должна быть совмещена с тем реальным поэтическим культурологическим "экспериментом", каким всегда является истинно талантливое, а убедительнее всего — гениальное, уникальное произведение культуры. И, в данном плане, существенно не то, что оно исключительно и единственно само по себе. Существенна как раз его преображающая сила, чистота поставленного в этом произведении "опыта поэтики". Все определения, рассеянные в других произведения, или полупроизведениях, или почти произведениях (... рассеянные до неузнаваемости, до жалкой распыленности и расплывчатости), эти определения в произведении уникальном выступают с особой сосредоточенностью, ясностью, выговоренностью(!), силой. И тогда оказывается, что уникальный, личностный "предмет", единственный "предмет" таких произведений, — это тот самый всеобщий момент рождения культуры, становления космоса в хаосе, о котором так твердо сказал Блок.

Сформулирую это утверждение более конкретно: предметом многих ключевых произведений "высокой" культуры средних веков выступает как раз момент взаимообоснования "двух сознаний", момент, феноменологически исходный для источников, интересующих Гуревича. Однако там (в "высокой" литературе) само "сознание простеца" взято в момент преображения или в итоге преображения в горизонте личности. Понять в момент или в итоге преображения приходского или — еще глубже, в даль веков — архаического простеца в простецов Евангелия... В простеца Августина Блаженного, недоуменно вопрошающего о таких извечных загадках, как "что есть время?", "что есть память?", "что есть совесть?"... В Простеца-"ложечника" (ложечных дел мастера) диалогов Николая Кузанского, не знавшего даже то, что каждый прохожий знает.

Но закончу свое размышление в материале. Вернусь к книге Гуревича.

Я сказал, что действительный предмет внимания в "Проблемах..." — это момент кануна средневековой личности, возникающей и актуализируемой в внутреннем диалоге Простеца и Схоласта. Это — так, вне зависимости от воли автора. И именно этот момент, понятый в своей преобразующей силе, воплощен в "авторизованных" произведениях культуры средневекового мудреца и мастера.

Но если это так, то преображение, осуществленное в гениальных, уникальных, единственных произведениях средневековья, позволяет понять и довести, возвести во всеобщность эксперимент "исследовательской призмы", намеченный в работах Гуревича. И — обратно. "Момент истины", открытый Гуревичем в популярном богословии, позволяет заново понять многое — очень значимое для историков и теоретиков культуры — в уникальных, культурологических "экспериментах", осуществленных Августином или Николаем Кузанским. Ведь и те и другие источники кое-что "не доводят...", оставляют некий зазор для культурологических предположений.

В источниках типа популярного богословия процесс "преображения" не может быть понят как собственно эстетический феномен, т.е. не может быть представлен как возникающий изнутри культуры, В этих источниках принципиально ненаблюдаем образ Простеца. Это во-первых. И во-вторых, в популярном богословии нет вторичной встречи Простеца и Схоласта, ничтожества и всемогущества. Эта рефлексивная встреча может происходить исключительно как внутрикультурный внутриличностный диалог, уловимый только в уникальном сосредоточении. В усредненных источниках хаос осознания легко принять за "гранитную платформу", по которой движется гибкая, скользкая змея культурных превращений. Между тем, лишь включенный — корнями вверх — внутрь произведений и понятный как образ, как "производное" этих произведений, момент рождения культуры только и может быть вообще понят и осмыслен.

С другой стороны, в источниках типа "Исповеди" или "Почему Бог вочеловечился?" легко проскочить мимо исходного момента превращения хаоса в космос или, говоря ближе к нашей теме, мимо перипетий обращения извечного, внекультурного "идиота" в уникального Простеца средневековой антитетической пары... В произведениях средневековой культуры вполне различим и пронзителен диалог Простеца и Кардинала, но лишь как нечто уже готовое, наличное, безначальное. Однако диалог этот, не понятый в своем происхождении, не понятый "до того, как он стал культурой", также понят неточно, неглубоко, не конгениально замыслу средних веков, не соответственно "первому и второму делу поэта", по Блоку. И уж во всяком случае, этот диалог не понят в своей культурологической значимости — в своем значении для историков, и теоретиков, и философов культуры. Да, впрочем, я думаю, что и эстетически этот диалог понят (пока он понят вне сопряжения с хаосом, вне внутренней амбивалентности самого образа Простеца) плоско и однозначно. Совсем не хочу сказать, что уникальные произведения культуры сами не несут в себе тайны своего возникновения и не способны осмыслить и изобразить эту тайну. Я уже говорил, что тайна эта, может быть, единственный предмет внимания, и изображения, и преображения — в гениальных творениях человеческого ума... Сейчас надо подчеркнуть иное.

Чтобы нам (в XX веке) разглядеть глубинный смысл уникальных средневековых творений, почти неразличимый после многовекового цивилизованного усечения всех феноменов "рождения культуры", — усечения, осуществляемого по схеме "восхождения и уточнения", — вот для такого прозрения хорошим катализатором и "провокатором" может оказаться "покаянная книга" или "Видение потустороннего мира". Конечно, если они прочитаны так, как их прочитал Гуревич, если в них расколдован живой голос приходского простеца.

Это очень здорово, когда к феноменам культуры приложены внимательно услышанные свидетельства внекультурного сознания, точно фиксированные предопределения культуры.

Итак, перед нами единая средневековая культура, очень трудная и необычная для современного ума и внимания.

Перед нами — средневековая идея (предопределение) личности.

Два ее полюса (ну, скажем, простец и схоласт... ничто и все... верх и низ...) — это полюса ее внутреннего определения, напряжения, смысла, вне которых ее просто нет. Нет магнита. И везде — во всех отсеках этой культуры — она рассказывает (и утаивает...) тайну своего возникновения, своего формирования из до- и внекультурного хаоса, везде она соприкасается с ним. Острее, откровеннее всего, таинственнее всего она рассказывает (укрывает эту тайну) в наиболее гениальных и высоких своих творениях. Именно на вершинах эта (да и каждая) культура точнее всего и проще всего говорит о простом, извечном, об изначальном — потому что точно и просто рассказать об извечном возможно только тогда, когда извечное понято в его возможности, в его "начале" (из мгновения), когда это извечное, и архаическое, и всеобщее, и неизменное есть (поняты, как...) предикаты уникального, неповторимого, исторически преходящего, т.е. как феномены культуры.

И может быть, самое существенное: внутренний, в сознании и мышлении каждого человека происходящий диалог схоласта и простеца разбивает аморфную общность анонимного коллектива (столь мощного в мире средневековья), формирует коренное несовпадение индивида с самим собой и тем самым дает возможность особой (непохожей на новое время) саморефлексии, возможность свободного перерешения собственной судьбы — во времени, но на вечность. Так возникает реальный феномен личностного горизонта и личной ответственности в духовной жизни человека средних веков. Сила и напряженность этого диалога и этого устремления к горизонту личности будут резко различными у разных индивидов и в различных социальных слоях эпохи. Но само наличие и основное располюсование такого диалога остаются всеобщими для средневекового сознания, для средневекового индивидаsuigeneris.

Конечно, в средние века существует не только средневековая культура — там роятся остатки, и целые блоки, и целые континенты (наверное, пространственно, почти всеохватывающие) более ранних, а затем и зародыши более поздних форм культуры. Эти блоки и платформы, перемешанные между собой под страшным давлением обыденного быта, как раз и составляют тот хаос сознания, из которого возникает и гармонизируется средневековая культура. Но весь этот хаос (именно в своей целокупности) может быть понят как предопределение средневековой культуры только внутри самой этой культуры, внутри каждого ее неделимого атома — индивида, рождающегося (произведением культуры) в горизонте личности, каким бы "усредненным" и "приходским" ни был этот индивид в своем повседневном быту. Только изнутри культуры, только чудом (поэтикой) ее произведений клубящийся хаос сознания напряжен средневековыми полюсами и образует культуроформирующее силовое поле.

Вне этого преображения, сам по себе, хаос сознания действительно в значительной мере архетипичен и внеисторичен.

Другое дело, что эта единая (по-своему разорванная, по-своему диалогическая) культура приобретает различные формы, рефлектируясь в низах и в верхах социальной, также разорванной иерархии.

В формах народного (зачастую — анонимного, но от этого не менее высокого и по-своему гениального) творчества единая средневековая культура приобретает смысл карнавальной амбивалентности — "низа" и "верха", — порождающего, пожирающего, исторгающего тела и — утонченного, исходящего в небо, в ничто, бесплотного Духа, Ума (и других, напрашивающихся на заглавные буквы, возвышенностей). Короче, эта культура обретает тот смысл, о котором так точно рассказал М.М. Бахтин. Думаю, кстати, что Гуревич прав: антитетичность народной культуры, изображенной Бахтиным, имеет этот смысл лишь преломленная, как бы в двойной рефлексии, Единая средневековая культура "рефлектирована" (в смысле — отражена, воспроизведена...) здесь в безудержном творчестве народных низов... Но само отражение это взято и застигнуто в момент "второго", уже, так сказать, исторического отражения — в момент Возрождения, в момент окончательного заострения и перерождения всех средневековых антитез.

Однако, думаю также, что только взяв этот уникальный и "нетипичный" для средневековой культуры момент, — момент ее перерождения в иное культурное бытие, Бахтин смог гениально ухватить наиболее глубокие и наиболее извечные определения этой культуры.

Но, во всяком случае, культура, выявленная Бахтиным, — это вовсе не какая-то "другая культура", отличная от культуры высоколобых агеластов, — это та же самая культура, в тех же ее коренных антитезах, с теми же ее атомами или монадами в основе, только (это не так мало) преломленная и претворенная в иных типах и формах творчества, культурного преображения.

Правда, Бахтин не всегда и не слишком активно подчеркивает этот момент. Но я считаю, что во внутренней логике его работ и в самых опорных его определениях как раз понимание этих коренных, всеобщих средневековых антитез, взятых в странной и уникальной форме раблезианских монстров (в момент возрожденческих катастроф), и является величайшим открытием Бахтина (см.: Бахтин ММ. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1965).

Конечно, в теологическом или архитектурном творчестве, в высоколобых умах или в золотых руках Мастера, единая средневековая антитеза преломляется по-своему, порождает иных монстров. Но основные полюсы личностного горизонта здесь те же самые, что в культуре "низовой", — ничто и все, простец и схоласт, всеоблегчающий верх и всепорождающий низ... И нерасторжимое зерно их взаимоотрицания и взаимополагания (необходимое и невозможное переворачивание исходного символического схематизма) есть то самое зерно, что дает рост и цвет каждому феномену культуры средних веков — как средневековой культуры. К сожалению, как это ни удивительно, наиболее изученный и известный пласт "высокой" культуры (V — VIII — XV вв.) еще не нашел своего Бахтина. Хотя это уж не так удивительно. Именно культура "высоколобых" очень легко может быть истолкована чисто идеологически, внекультурно, вне идеи произведения.

Такое истолкование особо соблазнительно в контексте современных склонностей и упрощений.

Однако подобный подход фатален для целостного (и личностного) понимания средневековой культуры. — Прежде всего потому, что именно в теологических трактатах типа "Исповеди" или "Почему Бог вочеловечился?" или в романских базиликах и готических храмах многие внутрикультурные антитезы (в частности, образ Простеца в его коренном противостоянии с образом Схоласта) реализованы с наибольшей силой, глубиной и сосредоточенностью. Конечно, судороги и катастрофы средневековья в эпоху пред-возрождения, а также странные монстры "среднелатинской" литературы многое проясняют в средневековой культуре, но многое и затемняют в ней.

Кроме того, вне культурологического (а не чисто теологического) прочтения литературы "высоколобых" — литературы тех, кто могли сами писать и утонченно претворять, преображать собственные мысли, — вне такого прочтения, да еще и после мощных работ Бахтина, возникает и иной соблазн; свести коренные определения средневековой культуры только к определению тех (низовых) монстров, что присущи лишь одной из ее сфер и форм, и только в один из исторических переломных узлов (в канун Возрождения).

Ведь иногда громкую и артикулированную, "высоколобую" речь понять — в ее культурной значимости — труднее, чем речь невнятную (мы знаем, что она невнятна) и немую (мы напряженно вслушиваемся в каждый доносящийся звук). В речи артикулированной и закругленно оформленной нам все кажется подлежащим чисто идеологическому истолкованию. Нам труднее ощутить свое положение вне этой речи, вне этой культуры.

Что касается простеца средневековой культуры, то, возможно, наиболее точно суть проблемы выразил Поль Валери в словах: "Полнота неведения в восприятии и полнота знания в преображении" (Валери Поль. Об искусстве. М., 1976. С.184).

Правда, эти слова сказаны о другом — об извечной ситуации каждого истинного художника. Но я не уверен, что это действительно другая ситуация.


IV. "КУЛЬТУРА ГРОТЕСКА" И ИДЕЯ ЛИЧНОСТИ


Все сформулированное выше может быть уточнено и по-новому повернуто в целостных (понятийных?) определениях культуры средних веков.

А.Я. Гуревич целостно определяет эту культуру как культуру гротеска. Определения заключительной главы книги — "Верх" и "низ": средневековый гротеск" — получены не только на основе еще одного, последнего поворота исследовательской призмы, направленной теперь на "примеры" (exempla), извлеченные из текста проповедей; они, эти определения, итожат все "повороты" — это методологическое заключение всей книги.

Вернусь к фрагменту, который был уже цитирован: "Погружение в материал среднелатинской литературы открыло перед нашим взором малоизвестные и, я полагаю, во многом неожиданные аспекты средневекового мировосприятия, — неожиданные, если их сопоставлять с характеристикой официальной церковной культуры и религиозности, традиционно даваемой в историографии. Культура, с которой мы знакомимся, — необычная, непривычная. Необычность ее — в странности сочетания, единства полярных противоположностей, сублимированного и низменного, небесного и земного, спиритуального и грубо телесного, мрачного и комичного, жизни и смерти" (с. 271). Дальше раскрыто содержание этого странного сочетания: кроткая святость соединена с грубым, мстительным чудодейством; богоустановленная иерархия имеет смысл только в тождестве с вознесением ничтожества — неразумных, невежественных, нищих духом "идиотов" и простецов...

Внутренним смыслом всех этих сочетаний и является, по мнению Гуревича, определение средневековой культуры — в ее целостности — как "культуры гротеска".

Мне, однако, представляется, что это определение недостаточно, оно возникает в излишнем разбухании выводов, действенных лишь в границах популярного богословия.

Вообще у меня странное отношение к этой заключительной главе. Мне она представляется самой интересной во всей книге, наиболее продуктивной. И именно с ней я наиболее не согласен.

Эта глава для меня наиболее интересна, поскольку в ней назревает переход характеристик "народной средневековой культуры" (или сознания приходских низов...) в определение целостной культуры средневековья. И действительно. Исследовательская призма Гуревича действует здесь с наибольшей силой, динамикой. Анализ "exempla" наиболее чреват поэтикой замкнутых произведений целостной культуры, неделимой на сознание "верхов" и "низов". Чреват основными антитезами средневековой мысли и личности... — Основными тайнами превращения хаоса сознания в космос культуры.

Но если я понял эти тайны верно, то идея гротеска здесь не работает. Не работает именно здесь — в анализе всеобщих единых ядер средневековой культуры, хотя эта идея очень существенна для понимания предстоящего — в эпоху Возрождения — диалога этих "ядер" с монадами иной, назревающей культуры.

Здесь необходимо кое-что уточнить.

1. Многие источники, рассмотренные Гуревичем, вообще-то говоря, органично входят в корпус "высоких" произведений средневековой культуры — особенно это относится к "Светильнику" Гонория Августодунского и некоторым житиям. Но — и в этом я вижу как раз сознательную аскетичность анализа, осуществленного в "Проблемах...", — эти произведения понимаются в книге Гуревича не как "произведения", а как феномены сознания, во всей его открытости, пред- и послекультурности.

2. Источники Гуревича найдены очень точно еще и потому, что в них наиболее легко и естественно фиксируется как бы двойное состояние "встречи сознаний" — "встречи сознания с самим собой". С одной стороны, это послекультурное состояние, когда внутрикультурный конфликт и диалог слабеют, гаснут, уходят, падают в глубь индивидуального, повседневного сознания, распадаются в хаос. С другой стороны, в этих источниках наиболее остро фиксируется до- и предкультурное состояние (брожение...) сознания, взятое в момент целенаправленной напряженной встречи с другим сознанием. Фиксируется движение этих сознаний как квазисамостоятельных (в культуре они сдвинуты до антитетического тождества). Тем самым "сознания" эти становятся различимыми — во всей их особости и во всей их заинтересованности в бытии иного сознания, в поглощении этого иного бытия.

Такая фиксация особо значима для замедленной съемки самого момента встречи "сознаний" (как самостоятельных голосов...), для резкого выделения всех схематизмов, насущных в процессе превращения "хаоса сознания" в "монтажный стык", присущий (изнутри) собственно средневековой культуре. Подобное сопряжение уникально, оно свойственно именно и только данным источникам.

3. Вместе с тем в этих источниках не представлен (и не может быть представлен) сам "монтажный стык", во всей его внутрикулътурной явленности и технологичности. Такое исследование потребовало бы перейти к эстетическому анализу или, точнее, к анализу превращения социально-психологических напряжений в напряжения собственно эстетические, поэтические в широком смысле слова, по М.М. Бахтину, т.е. диктуемые композиционными сцеплениями данного культурного жанра, жанра художественной, или философской, или теологической речи. Это — задача "исторической поэтики культуры" (как я ее понимаю).

Опыт такого анализа в какой-то мере намечен в главе "Божественная комедия" до Данте", когда А.Я. Гуревич сопоставляет "стенограммы" посмертных видений с теми росписями, которые характерны для внутренних порталов католических храмов. Здесь становятся просто осязаемо ощутимыми собственно эстетические требования пространственных, пластических искусств — живописи и архитектуры, необходимость перевода временных характеристик в характеристики пространственные, стремление увидеть в пространственной синхронии временное движение, парадоксы "обратной перспективы" в сочетании с перспективой архитектурной и т.д. и т.п. Так возникло особое, внутрикультурное поэтическое определение исходного антитетического тождества вечности и мгновения; Страшного суда, отодвинутого в предстоящую даль веков, и мгновенно совершаемого посмертного воздаяния. Однако, на мой взгляд, анализ Гуревича здесь как-то не "доведен", прерван в самом разгаре. Между тем именно здесь, как я это вижу, открывается громадное поле новых исследований, требующих, возможно, иных источников и, возможно, иного рассмотрения тех же самых источников.

4. Поскольку я уже покинул временно поля книги Гуревича, выскажу еще одно предположение. Я представляю, что выход из чисто идеологических рамок понимания средневековой культуры (а рамки эти мощно навязываются действительным засильем "теологических сумм") был бы возможен на основе точного и внимательного анализа встречи, сопряжения — внутри этой культуры — собственно письменных памятников и памятников иконографических, архитектурных (что особенно существенно), ремесленно-виртуозных. В этих молчащих источниках культура наиболее ясно и громко "проговаривается" о своей уникальности, о своей невмещаемости в теологические рамки. В таком сопоставлении прозвучал бы еще один диалог, важнейший для средневековой внутрикультурной антитетики: диалог Схоласта (беспощадного аналитика) и Мастера. (В художественной форме такой диалог услышан в книге Уильяма Голдинга "Шпиль": Голдинг У. "Шпиль" и другие повести. М., 1981.) Конечно, такой анализ потребовал бы одинаково глубоких профессиональных знаний как философского, утонченно-логического, историко-религиозного, так и искусствоведческого плана. Но в своих свободных размышлениях я могу высказать и такое предположение.

Тем более что, на мой взгляд, реконструкция — в горизонте личности — диалога "Мастер — Схоласт"7позволила бы точнее увидеть "внутри культуры" то рождение культуры из "духа хаоса" и, в частности, то первоначальное преображение образа Простеца, о котором я так много писал в этой статье.

Теперь, после этих уточнений и предположений, вернусь к идее гротеска в книге Гуревича.

Напомню. Речь — по предположению автора "Проблем..." — должна идти о том "понятийном аппарате", который необходим для целостного освоения этой культуры; для меня это означает: необходим для понимания этой культуры в ее неделимом ядре (идея личности), тождественном и на ее высотах, и в ее пропастях, и в народном карнавале, и в "Сумме теологии" Фомы Аквинского. Притом на основе материала книги Гуревича я вижу это ядро как феномен решающих метаморфоз, осуществленных в хаосе сознания (извлекающих из этого хаоса гармонию...). Это метаморфоза, в свете которой и само рождение культуры (из хаоса) формулируется (формируется) как нечто, порожденное и осмысленное — имеющее смысл — только внутри культуры, только по ее логике, только "впервые". И вот для понимания этих метаморфоз понятие "гротеск" отказывает, не работает.

Я имею в виду следующее.

Как бы ни определять гротеск, существенной его чертой всегда выступает (явное для нашей интуиции) странное, амбивалентное, невозможное сочетание "смеха" и "ужаса". Смеха и ужаса — в теле изображения; смеха и ужаса — в восприятии созерцателя, слушателя, читателя. Смех, вызванный гротеском, сразу же переходит в судорожный, дикий ужас; этот ужас, достигнув предела, разряжается (вновь заряжается) не менее судорожным смехом. Цепная реакция все нарастает и нарастает... Ты смеешься над самым священным, и серьезным, и высоким для тебя — такой смех сам ты ощущаешь как преступный, кощунственный, самоубийственный, "чужой"... Ужас становится ужасом перед самим собой, способным так смеяться, над этим смеяться... И чем страшнее этот ужас перед своим смехом, перед возможнымвозмездием за этот смех, тем уморительнее для тебя твоя собственная ситуация, тем безудержно смешнее ужасные образы, святые образы, над которыми, оказывается, возможно смеяться. Зрение и слух все обостряются. Возбужденные смехом и ужасом, они разглядывают и разгадывают в "святом", "высоком", "страшном" все больше и больше смешных, до ужаса смешных деталей. Детали вырастают и вырастают, приобретают самостоятельное значение. Нос, пальцы, брюхо, зад, зубы, лоб... становятся больше лица, лика, смысла, разрывают единство высокого образа и делают сдвиги ужаса в смех, смеха в ужас (ведь за деталями мерещится разорванный тобой лик...) все более быстрыми и судорожными. И вдруг — я говорю о подлинно художественном гротеске — катарсис! Некая метаморфоза исходного (святого, высокого) образа; чувство глубокой и всеохватывающей свободы; возникновение новых, совсем новых, в этой индивидуальной свободе вспыхивающих образов, образных систем, миров.

Гротеск возникает в момент расставания с собственной культурой, когда она становится для тебя формой духовного рабства; это — переход от слитности (опасной чертой каждой уходящей культуры) к остранению и отстранению этой культуры, к возможности диалога с ней... с собой самим.

Это — в момент прощания — превращение "моей" культуры (хаос, сосредоточенный в космос...) в ничью культуру, в прижизненно увиденную собственную посмертную маску (космос, распадающийся в хаос...).

Конечно, возможность такой гротескности (в определении христианской культуры) всегда жила в порах средневековья. Но, во-первых, это была именно возможность гротеска. Во-вторых, она жила именно в порах культуры, в сознании, в хаосе сознания людей средних веков. Возможность стала бытием культуры; сознание претворилось в формы культуры — в эпоху предвозрождения, на стыке, вновь обнаруженном стыке, расходящихся "высокой" и "низкой" культур. Причем в гротеске сам этот стык и само это восприятие "высокого" и "низкого" — это уже не наличные феномены сознания, но феномены самой культуры, обращенной против самой себя. Смеющейся над собой — поскольку против... Ужасающейся этому смеху — поскольку против себя. Кстати, подобная ситуация имеет и серьезный (мной сейчас лишь образно намеченный) социально-культурный смысл. Гротеск Возрождения, раннего Возрождения (об этом гротеске в первую очередь идет речь) — это не феномен самодостаточной культуры средних веков; это не феномен самодостаточной культуры Нового времени; это даже не феномен Возрождения как особой целостной культуры. И — это феномен культуры средних веков, поскольку она потеряла свои корни, парит над собой... Это феномен культуры Нового времени, поскольку этой культуры еще нет и даже еще не может (реально) быть, поскольку она — лишь в отдаленной, фантастической возможности, в форме свободы быть или не быть... Это феномен Возрождения, поскольку сия культура уже наступает, но еще не имеет своей территории, своих собственных образов, понятий, своих собственных мучеников и святых. Поскольку — для этой культуры — все, чем она обладает и что она есть, — совершенно чужое, а попробуй без него жить...

Поэтому, по-моему, прав Бахтин, нашедший в средневековом карнавале всеобщую стихию амбивалентного гротеска. Но Бахтин прав именно потому и в той мере, в какой прав Гуревич, спорящий здесь с Бахтиным. У средневекового карнавала нет своей территории и своего времени... в средневековье. Это действительно "все" средневековье, но увидевшее само себя со стороны, в момент смерти. — Ну разве не смешно? До смерти смешно.

Гротеск карнавала — сдвинутый образ средневековых антитез, различенный и воображенный глазами иной (еще не наступившей) культуры.

А.Я. Гуревич пишет: "Среднелатинские источники (те, которые исследует автор "Проблем...", — B.Б.) содержат указания на "карнавал до карнавала", на элемент будущего карнавала. Стихия инверсии, лежащая в основе карнавала, пока еще разлита в культуре повсеместно, тогда как на более позднем этапе она сгустится в определенных точках времени и пространства и даст карнавал в хорошо известных классических формах" (с. 323).

Но, думаю я, стихия карнавала до карнавала — это нечто тождественное стихии гротеска до гротеска, стихии сознания (уже предвозрожденческого сознания) до "космоса культуры".

Что касается собственно средневековой культуры, она действительно состоит — в своих ядрах — из тех же самых антитез, из которых строится гротеск: попросту говоря, из антитез "верха" и "низа". Но поскольку эта культура еще не способна (и пока не способна) видеть свой законченный (=распадающийся) образ, постольку ее антитезы имеют иной смысл: не смысл прощания с самим собой в момент смерти, а смысл воссоздания — пусть отстраненного — своей жизни. Смысл определения того, чем живы — в сфере культуры — люди средневековья.

И в этом плане возможно сказать, что культура средневековья — это антигротеск, не-гротеск. И здесь ее наибольшая странность и трудность — для современного человека в первую очередь. Нам (после и на основе тех феноменов смерти средневековья, которые мы впитали с молоком нашей культурной матери — эпохи Возрождения)трудно и почти невозможно услышать, увидеть, понять, что антитезы культуры средних веков (верх и низ; еще более существенно — ничто, ничтожество и все, всемогущество, всезнание; святость и отмщение...) едины и целостны; и взаимодополнительны, и тождественны между собой не "гротескно", вне гротеска, исключая гротеск, существуя как "не-гротеск".

Нам — когда мы услышим и увидим и как будто даже поймем эту культуру — подавай гротеск, иначе "ничего понять нельзя...". Мы смеемся и — одновременно — ужасаемся над ее феноменами и полагаем, что это есть адекватная ей реакция, эмоция, мысль. Но это эмоция и мысль, возникающая "задним числом", адекватная не жизни этой культуры, но ее смерти, точнее, ее метаморфозе в нечто иное.

[Одно соображение в скобках. В скобках потому, что обоснование этой гипотезы требует специального исследования. Здесь, на мой взгляд, очень тонкий и опасный момент. Для того чтобы вступить с культурой прошлого в реальный диалог, чтобы включить ее в свою собственную культуру в качестве Собеседника, чтобы осуществить со-бытие моей и иной культуры (а вне этого со-бытия нет и бытия культуры), — для всего этого необходимо "эхо", отстранение, лакуна, разрыв, та пропасть, через которую только и возможно громко доносить свой голос, в которой живет культурное эхо. Это одно требование. Это условие самого восприятия иной культуры как замкнутой целостности, неповторимой, законченной и — бесконечно актуализирующей свой смысл.

Однако второе требование как будто исключает первое. С культурой прошлого, с людьми прошлых эпох нельзя личностно общаться (и ей самой невозможно бесконечно актуализировать, изменять свой смысл как смысл вечно живой) — в тех ее определениях, которые возникают в момент ее смерти и метаморфозы, в момент ее "раскрытости" в дешановское "ничто" или в гегелевское "иное". С культурой нельзя бесконечно прощаться, с ней надо вечно жить, собеседовать. Складывается безвыходная альтернатива. Вне метаморфозы "в иное" культура еще не культура (скорее, "цивилизация"). Это тезис. Культура, понятая через свою метаморфозу, — не понята как живая, вечно уникальная и мгновенная культура. Да к чему мудрить — просто не понята как культура (а только как "снятая ступень восхождения духа..."). Это антитезис.

Сейчас, в связи с размышлениями на полях книги Гуревича, мы вплотную натолкнулись на эту альтернативу. Однако я предполагаю, что — во всяком случае, до перипетий современности, до культурной ситуации XX века (это особая, уникальная ситуация, и разговор о ней должен идти особо) — решение нашей альтернативы заключалось в "игре через голову". Та культура, которая непосредственно снимала предшествующую, была так остро связана с ней и так освобождающе развязана с ее сутью — в конвульсиях метаморфоз, в нашем случае в конвульсиях гротеска, обессмысливающего средневековое единство антитез, — что не могла еще общаться с этой культурой как "вечно живой" в форме диалога, на равных, не могла увидеть в ней (прошлой культуре) непреходящего Собеседника, т.е. культуру. Ее общение всегда оставалось общением в момент прощания. Какие бы эмоции и мысли это прощание (с самим собой, с "умирающим предком", со "скупым рыцарем, оставляющим богатство"... — спектр вариантов тут безграничен) ни вызывало... Общение с культуройкак с культурой совершается через эпоху, пропуская один цикл, когда "принимающая наследство" эпоха уже сама уходила в прошлое, оказывалась той пустотой, лакуной, промежутком, что абсолютно необходимы для культурного диалога двух "вечных культур" — "первой" и "третьей", скажем, условно так.

Возрождение "через голову" средневековья (этот промежуток был совсем не нейтрален; эта среда была насущна для эха) смогло услышать голос античности как особой, бессмертной культуры, смогло вступить с ней в диалог, смогло "организовать" этот диалог для Нового времени. Смогло доформировать, дозамкнуть античность в качестве культуры.

Возможен и другой пример. Культура, формирующаяся в XX веке, впервые — через голову Нового времени — оказывается способной вступить в диалог с культурой средневековья как особой, бессмертной, непреходящей культурой, а не как со своей (уже сделавшей свое дело) предшественницей. Правда, с XX веком несколько сложнее, он — по-особому — значим в самой идее "культуры", в процессе общения культур. Но это, повторяю, отдельная тема.]

Итак, мне представляется, что вся трудность общения с культурой (с индивидом, а не усредненным прихожанином) средневековья сосредоточивается — для нас — в необходимости понять антитезы этой культуры (антитезы, придающие ей цельность и напряженность) не как гротесковые антитезы, более того, как антитезы, апофатически определяемые в качестве внегротескных антитез. — В форме антитез, невозможных для гротеска. Но так понять средневековую культуру действительно трудно, почти невозможно.

Книга Гуревича, хочет это автор или нет, дает великолепную прививку против — казалось бы, неизбежного, столь соблазнительного и столь близкого — гротескного понимания средневековой культуры. Эта прививка, как и полагается прививке, достигает своей цели, впрыскивая в наше (читательское) сознание необходимую дозу "гротеска".

Да, в популярном богословии (особенно в "exempla") мы начинаем ощущать ту предгротескную стихию, что пронизывает весь внекультурный, осколочный (осколки культур...) хаос средневекового сознания. Причем пронизывает этот хаос насквозь — не только в XV веке, но и в веках раннего средневековья. Осколки эти, отрезки, кусочки средневековой смальты и средневекового витража несут в хаосе средневековья — так я это увидел в свете книги Гуревича — особый смысл. Смысл рассыпанного вдребезги (детали!) средневекового космоса. Это "вдребезги" всегда неизбежно случается со всякой культурой в процессе ее повседневного, бытового обращения или — идеологического, пропагандного обращения с ней.

Но, заметьте, вдребезги (обломки, детали...) — это еще не "мука". Это сознание, застигнутое на полпути от "произведения" к неосознанным и неделимым точкам бродящего сознания. Такое "полпути" и воплощено в источниках Гуревича. И "произведение", и его развалины, руины; и замкнутость, и открытость в ничто...

Но "зал, наполовину пустой", и "зал, наполовину заполненный", количественно тождественны. Осколки и отрезки, подмеченные и увеличенные, могущие быть "наблюдаемыми" в призме "Проблем..." — это изнутри возникающие обломки средневекового космоса. Однако фактурой и детальностью своей они тождественны фрагментам "заполняемого зала", — заполняемого и обретающего смысл Нового витража (Возрождение). В таком двойном видении эти "детали" начинают выходить за свои пределы, воспринимаются как "смещение лика", его разрыв, его самоотстраненность, и получают — в итоге — квазигротескный смысл.

Или иначе: я думаю, что те элементы гротеска, которые подметил Гуревич в своих источниках, действительно могут быть поняты как моменты всеобщего (?!) определения средневекового духа, творящего культуру, но только если видеть стихию средневекового мышления — под определенным поворотом "призмы" — как стихию предвозрожденческую. Скажу более продуманно: как стихию (и до известных пределов — как культуру) "прощания средневековья с самим собой". И еще подчеркну: так возможно (и так необходимо) понимать не только какой-то поздний временной период этой эпохи, но именно всю ее сплошь, как некую временную вечность — от патристики до Кузанского.

Здесь существует и такой поворот: чем ближе, тем дальше. Чем ближе к гротеску определение средневековой культуры, тем отчетливее можно увидеть ту пропасть, что отделяет целостную средневековую антитезу от страшно (и до смешного) на нее похожей "антитезы гротеска".

"Праведники, радость коих в раю многократно умножается от созерцания мучающихся в аду грешников..." Это очень странно, и смешно, и отвратительно, и вообще это замечаемо как некая несуразность, как элемент гротеска, только в "момент прощания", в "момент истины". Но продолжу цитату: "... верные слуги господа, мечом отправляющие на тот свет без разбора еретиков и католиков, уповая на то, что вседержитель отделит зерна от плевел..." Задохнуться от смеха возможно, умереть от ужаса, но только если в такой ситуации видишь (!) бессмысленность (и насущность) своего собственного духовного бытия — так это бытие видишь в момент смерти. И наконец: "... демон, искренне привязавшийся к рыцарю, которому он верно служит, и желающий одарить церковь колоколом..." (с. 521). Занимательно и значительно, и даже трогательно, если этот осколок отделить от целого и ощутить всю самостоятельную эстетическую и духовную значимость осколков.

Бесы, смешные и страшные; кардинал, смеющийся — во время проповеди — над ухищрениями беса и слабодушием прихожанки... "Примеры" (детали! осколки!) безграничны; но гротескны они именно как "сколы", выбитые из витража, выпадающие в хаос; но в целом витраже — в проповедях и житиях — это только скромно встроенные, знающие свое место детали уже наличных, по-своему целостных и по-своему полифоничных произведений. Ведь та гротескность, о которой говорит здесь Гуревич, состоит (для кого?) в том, что — как всегда в жанре гротеска — деталь воспринимается и вписывается в целое как нечто большее, чем это целое, как разрушитель целого, хотя... (см. сказанное выше о гротеске).

Но увидеть деталь как нечто большее, чем ее (этой детали) контекст, возможно только в пафосе определенного видения этого контекста, в пафосе прощального отстранения от собственной (!) культуры. Не существенно, когда возникает такой эффект, — он может возникать в предвозрожденческом сознании, но может и в сознании раннесредневековом. Каждая культура в себе несет не только тайну своего рождения, но и тайну своей смерти, распада. А если смерть, то неизбежно (то закон распада) часть больше целого.

Как раз феноменом такого распада (походя возникающего и всегда сопровождающего средневековую культуру) являются источники из корпуса средневековой "популярной, среднелатинской литературы".

Это гротескность культуры, застигнутой в схематизме ее "полураспада", как сказали бы физики, или "полусозидания", "в лесах", как сказали бы строители. Еще гротескнее то, что здесь фиксируется (невольно, просто по законам жанра) каждый такой осколок как одновременно момент "полураспада" средневековой культуры и момент "полусоздания" некой еще не существующей и даже не могущей существовать (сила гротеска возрастает!) новой культуры.

"Налицо... — как говорит сам А.Я. Гуревич, — гротеск, — но если он и комичен (без этого полюса гротеска нет, — В.Б.), то только для нынешнего читателя "Историй" Григория Турского, отнюдь не для него самого и его сограждан" (с. 285). Или, добавлю я, этот гротеск — если он есть — комичен и для Григория Турского, но в той мере, в какой в видении Григория деталь разрывает целое, т.е. в той мере, в какой она вместе с тем и ужасна, в какой Григорий Турский и его сограждане могли (и должны были, ведь целое не живет, не разрушаясь...) быть... нынешними читателями.

То, что я сейчас сказал, относится также к решающим выводам Гуревича на с. 324 его книги, однако — sapientisat.

... Бахтинский "карнавал" действительно не был всеобщ для средневековья, но вместе с тем, только вписывая осколки целостного средневекового витража в целостный контекст карнавала, эмпирически не слишком распространенного, а зачастую вообще не существующегов реалиях классических средних веков, — карнавала изобретенного, воображаемого (бессознательно — простецами средних веков; сознательно — современным читателем), возможно представить гротеск как единое, всеобъемлющее определение (в жизни — в смерти...) средневековой культуры. Определение этой культуры — понятой в момент ее "распада".

Вне идеи карнавала средневековая культура не "гротескна", но просто-напросто антитетична (как я это понимаю, надеюсь, ясно из контекста; текста, посвященного этому понятию, я здесь не пишу).


* * *


Оберну теперь эти соображения о гротеске и средневековой культуре в русло нашей проблемы, в русло соотнесения образа Простеца и идеи личности в культуре средних веков.

Сопряжение Простеца и Схоласта (с включением Мастера как медиатора этих полюсов) есть решающее — для идеи личности — несовпадение индивида с самим собой в контексте средневековой культуры. — То несовпадение и та возможность самоотстранения и самоостранения, что позволяет индивиду этой эпохи вырываться за пределы внешней социальной и идеологической детерминации и самодетерминировать свою судьбу, свое сознание, т.е. жить в горизонте личности. То есть быть индивидом, а не социальной ролью. Здесь необходимое взаимоопределение между регулятивной идеей личности (в реальной жизни — средневековой, античной или нововременной — личность всегда только регулятивна и никогда не налична) и актуальным бытием индивида. Нет индивида вне идеи личности; нет личностного горизонта вне самообособления индивида (вне одиночества).

Это сопряжение принципиально внегротескно. Оно — не осколочно, но целостно. Оно есть феномен внутреннего самоотстранения средневековой культуры от самой себя, т.е. феномен обращения цивилизации в (навечную, непреходящую и способную постоянно актуализировать свой смысл) культуру. Гротеск — это эстетически развитая форма смерти данной культуры, ее навечного прощания, ухода из одноразового, собственно исторического бытия. Конечно, смерть — необходимое условие последующего возрождения, но отнюдь не само (в культуре осуществляемое) возрождение. В кривом и разбитом на части зеркале гротеска индивиду невозможно самодетерминировать свою судьбу, невозможно жить в горизонте личности. Хотя... И здесь очень существенный поворот моей мысли... Нам — читателям и зрителям произведений средневековья (впрочем — с соответствующими изменениями — и иных культур) — невозможно вступить в живое общение с этой культурой, с ее простецами и ее схоластами, вне поэтики гротеска, позволяющего сознательно, "вчуже", отстраниться от этой культуры и сознательно войти в ее собственное самоотстранение.

Но действительной основой постоянного — в веках — возрождения неповторимой средневековой культуры является, как я предполагаю, "не гротеск", но всеобщая поэтика собора (речь идет об архитектуре) — романского, или готического, или православного храма8.

"Бытие в (о)круге храма"... и есть изначальный, неделимый феномен средневековой культуры. Мастер-каменщик соединяет в себе рядового прихожанина и культурного Демиурга. Движение к собору, по дорогам, холмам, под звон колокола; литургия соборной жизни — перед стенами, фресками, иконами, отделяющими друг от друга и соединяющими время и — вечность; выход из собора и движение к себе домой, в себя, в приходское повседневье... Одиночество перед ликом Бога; сосредоточение в момент (в жизни, в литургии переживаемой) предсмертной исповеди, позволяющей взглянуть на краткую земную судьбу из отстранения предстоящего Страшного суда... Все это и есть "краткий очерк" средневекового произведения культуры — в любой сфере, в любом воплощении. Именно в этом "в (о)круге — собора — бытии" "верх и низ", образ Простеца и образ Схоласта слиты в одно, антитетически напряженное целое — в идею личности, в горизонте которой сосредоточивается и обособляется индивид.


* * *


Пора, однако, заканчивать эти свободные заметки на полях чужой (впрочем, замечательной) книги.

Не скрою, для меня лично такое размышляющее замедленное чтение было интересно и плодотворно. Плодотворно для будущих моих работ собственно философско-логического плана.

Но я считаю (а иначе не стоило бы писать эту статью), что и объективно жанр "читательского слова" — во всем его своеволии — необходим в современной духовной ситуации. Не останавливаюсь на описании этой ситуации — это породило бы новые цепочки размышлений и отступлений.

Коснусь лишь одного момента. Если брать всерьез (я беру очень всерьез) идеи, развитые М.М. Бахтиным, в частности в его работе "Проблема речевых жанров", то вопрос о "читательском слове" крайне существен. Речь автора, по Бахтину, кончается там и приобретает свой смысл там, где она наталкивается на речь читателя — реального или потенциального, где она требует ответа или нового вопроса — со стороны. Такой непосредственной отсекающей цезурой выступает встреча именно с читательской речью, но не с "запечатленной" речью другого автора-специалиста. Читательская речь по-особому свободна, отрывочна, маргинальна, полна отступлений и "слишком далеко идущих" предположений. Только такую речь возможно, услышав ее как собственную внутреннюю речь, сразу же учесть в своем собственном контексте, а значит, возможно продолжать этот текст не сплошняком, не глухо, не бесконечно, но — с учетом перерывов (говорит читатель...), ответов, вопросов, сомнений, с учетом диалога. — Включая диалог с действительным Собеседником в контекст моей речи.

Конечно, существенно и другое. Предположение, что меня осмысливает, мне отвечает (в своем произведении) некий другой автор, — это предположение не менее необходимо. Да, только предполагаемая речь этого другого автора может быть непосредственно, вживе, учтена в моем тексте отнюдь не в форме "чужого", замкнутого, глухого трактата, но как раз в форме живого диалога, неожиданных, вот сейчас произносимых (и — воображаемых) ответных и вопрошающих мыслей — в форме читательской речи.

Логика авторской речи (жесткой, строго последовательной, ответственной, эгоистически погруженной в собственную исследовательскую миссию) бессмысленна (в гуманитарном знании — особенно) вне логики встречной читательской речи. Необходимо включить в мое (авторское) мышление весь спектр возможных, т.е. еще не воплощенных, не доказанных, не закрепленных, могущих быть заново переигранными (=свободных), мыслей читателя.

Но такая читательская логика предполагает как минимум (я не говорю о необходимом минимуме знаний и понимания): 1) что читатель способен до поры до времени заглушать в себе голос и ум писателя-профессионала, для которого чужая книга лишь подсобный момент его повседневного дела, его рабочего времени; 2) что читатель упрямо тормозит в себе слепую информационную страсть — нечто вызнать, заучить, запомнить; 3) что читатель способен и устремлен свободно мыслить в контексте чужой книги — свободнее, чем ее автор, мыслить в категориях возможного. Иначе говоря: необходима развитая способность непосредственного, насущного общения (взаимопонимания) с героями наших (гуманитарных) книг, а не только с их авторами.

Мне кажется, кстати, что большинство недостатков современной авторской гуманитарной мысли — производное от невероятной неразвитости нашей мысли как читателя, действительного и потенциального.

Книга Гуревича внутренне готова к диалогической активности читателя. Думаю даже, что провокация к такому самостоятельному читательскому общению с простецами средних веков объективно заложена в строение этой книги.

Меня это общение завело достаточно далеко от наличной проблематики автора и позволило развить философские и культурно-исторические предположения об образе Простеца и идее личности в целостной культуре европейского средневековья.


1 См. Библер B.C. Мышление как творчество. М., 1975; Он же. Нравственность. Культура. Современность. Наст. изд. С. 244-275; Он же. М.М. Бахтин, или Поэтика культуры. М., 1991; Он же. От наукоучения — к логике культуры. М., 1991.

2 2 См. Гуревич А.Я. Проблемы средневековой народной культуры. М., 1981. Далее ссылки на книгу даны в тексте.

3 Конечно, я заостряю, — мне существенно раскрыть суть проблемы. Выход этот найден не одним Гуревичем. Сдвиг в сторону "средних" расхожих источников характерен и для Легоффа, и вообще для всей школы "Анналов". Но личный вклад автора анализируемой монографии здесь значителен, экспериментально ориентирован.

4 "Диалог" здесь, очевидно, тождествен "встрече", "сопряжению" двух голосов или двух сознаний. Диалог в полном смысле слова возможно реконструировать только в анализе композиционных связей ("сцеплений", как любил говорить Л. Толстой) целых произведений, возвращающих уже прозвучавший голос, дающих реальный контрапункт этих голосов. Диалог — проблема эстетического или диалогического исследования. Сейчас речь идет об интенции, возможности такого диалога.

5 "Первичная сущность... должна быть всецело актуальной и не допускать в себе ничего потенциального... Такой интеллект, который есть причина вещи, прилагается к вещи как наугольник и мерило... Но, когда интеллект есть мерило и наугольник вещей, истина состоит в том, чтобы вещь соответствовала интеллекту;

так о ремесленнике говорят, что он сделал истинную вещь, когда она отвечает правилам ремесла" (Фома Аквинский. Сумма теологии. Цит. по: Антология мировой философии. М., 1969. Т. I. С. 831 — 837). Работа ремесленника (во многих других изречениях Фомы — работа "земледельца") — вот "мерило и наугольник" человеческого Ума.

Вообще вся "Сумма теологии" Аквината может быть (и — должна быть) реконструирована в диалоге Простеца и Схоласта. Тогда многое прояснится в схоластической логике в целом.

6 Простец ("ложечник", ложечных дел мастер) — участник многих диалогов Николая Кузанского.

7 Этот диалог совсем выпал из книги А.Я. Гуревича.

8 См. Библер B.C. Нравственность. Культура. Современность. Наст. изд.