Развернуть | Свернуть

Translate page

раскрутка сайта, поисковая оптимизация

Increase text size Decrease text size


На гранях логики культуры

НАЦИОНАЛЬНАЯ РУССКАЯ ИДЕЯ? - РУССКАЯ РЕЧЬ!

Опыт культурологического предположения


Немного - о самом жанре этих размышлений. Здесь не будет развернутого обоснования формулируемых утверждений. В плане логической конкретности - заранее могу предупредить - тут будут изъяны и лакуны (впрочем, иногда такие лакуны возбуждают активное ответное воображение читателей и слушателей). И это будет не какая-то теория, концепция, но - именно предположение, гипотеза, - где элементы воображения и элементы логики находятся как бы в некотором равновесии. И еще одно в этой связи: в текст будут включены и некоторые... совсем уже фантастические предположения - для краткости рассуждения, для того, чтобы сэкономить какие-то развернутые суждения. И к фантазиям нужно относиться как к некоторому ускоренному пробегу мысли, заполненному совсем уже гипотетическими пассажами.

Текст разделен на пять основных блоков. Первый блок - соблазн русской национальной идеи как единой идеологии; ее опасности и смысл; ее основные схематизмы. Второй блок - национальная идея в XIX-XX веках;

культура и национальная идея; выход к речи. Третий блок -идея-речь в ее слышимых и - это особенно трудно - молчащих внутренних корневых определениях (но связанных именно с русскойречью, с ее основными особенностями). Четвертый блок - формальное, сокращенное определение речи как идеи.Пятый блок, для меня самый существенный, - важнейшие, на мой взгляд, “узлы” русской национальной идеи, то есть родной русской речи в XIX-XX веках. Это - Пушкин, Хлебников, Андрей Платонов. И - сеть, заброшенная в будущее, - Иосиф Бродский. Основные речевые сдвиги персонализированы здесь под особым углом зрения. Дело в том, что для Пушкина или Хлебникова, Платонова или Бродского основным предметом поэтического внимания и источником поэтического вдохновения был именно русский язык (и - поэзия как ключевая для понимания будущего “часть речи”). Это в значительной мере поэзия самой поэзии, то есть внутренней речи.


ОСВОБОДИТЬСЯ ОТ ИМПЕРСКИХ ЗАКЛЯТИЙ


Сейчас я буду говорить о вещах мало интересных, но мне необходимо очистить место от скучных и страшных идеологических имперских претензий - для сюжетов действительно осмысленных и существенных. К сожалению, свято место нашего идейного мира так захламлено, что очищать его все же приходится.

Достаточно широко известно и уже “набрякло” в ушах идущее со страниц всех газет, с экранов всех телевизоров утверждение, что коммунистическую идею, которая потерпела крах, нужно заменить единой национальной идеей - русской национальной идеей, позволяющей вновь объединить рассеянный народ и рассеянные народы, входящие в русскую империю. Идеи и образ мыслей демократии кажутся чем-то вненациональным, безнациональным. Конечно, может быть, невольно приходится терпеть демократию в XX веке, но она не выражает, дескать, суть призыва в будущее, не выражает суть современного народного бытия. Может быть, наиболее жестко и четко сформулировал смысл национальной идеи (правда, эта четкость компрометируется несколько тем, что она возникает вслед за Уваровым) политолог А. Кива, который в ряде своих статей, особенно в статье, опубликованной в “Литературной газете”, определил эту русскую национальную идею следующим образом: державность -религиозность - народность. Могут быть, конечно, и другие варианты, еще более всеохватывающие, когда русское отождествляется со всечеловеческим и, очевидно, все другие “человеки”, другие нации и народы могут быть всечеловечны и достигнуть степени всечеловечности, если входят в круг предельно выраженного русского мессианства . Вы, очевидно, узнаете то тождество русского и всечеловеческого, что характерно для Достоевского, особенно в “Дневнике писателя”.

На мой взгляд, формула Кивы - Уварова блестяща еще и потому, что она очень точно выражает антидемократический пафос этой “тройчатки”, очень точно отражает (отталкивает) в перевернутом зеркале, в перевернутом виде суть демократизма: эта идея отрицает то, что наиболее типично для демократии, для демократизма - как идеи, как образа жизни. Определение Кивы исключительно точно! И когда, скажем, С. Станкевич объявляет об “явлении державы” или объясняет, что необходимо из политического “центра” ухватиться за основные уваровские определения, поскольку “наши” красно-коричневые только чернят эту идею, то я думаю, что прежде всего надо вдуматься в эту Кивой определенную суть - определенную с тем большей силой и ясностью, что он выступает с позиций демократии и либерализма. Он утверждает, что вообще-то, конечно, демократические ценности, права человека, объединение народов - великолепная вещь и он всей душой именно за них, но народ наш мало развит, отстал, ему хочется совсем другого, и пока, на время, нужно отложить все эти великолепные ценности и провозгласить те ценности, которые могут сегодня объединить народ. Ну, дальше начинается - обычное для нас за эти годы - чтение в сердцах народных: народ хочет победы этих трех идей, поэтому - сегодня - я должен разделять эти идеи, защищать их, добиваться их господства. А потом - подождем (непонятно, до каких только пор надо ждать - до начала следующего тысячелетия?) и тогда можно будет вернуться к этим прекрасным, близким демократической душе, но несвоевременным ценностям.

Предполагаю, что эта “тройчатка” имеет не только резкий идеологический смысл, но внутри себя таит очень точный и тонко рассчитанный схематизм. Мне кажется, что центром идеи в ее уваровском варианте (самодержавие - православие - народность) и в смягченном варианте А. Кивы: державность (“само” - пока пропущено) - религиозность (вместо жестко и определенно подчеркнутого православия) - народность (полностью совпадает), центром этой “тройчатки”, этого “треугольника” является идея державности, идея государственности, которая превыше всего, которая выше личности, выше индивида, выше любых творческих культурных достижений этого народа, этой культуры.

Всем можно в конце концов пожертвовать ради сохранения государственности! Жило бы государство - единое, мощное, державное по отношению к другим народам, делающее из реальной державности высокую идею, т.е. опрокидывая, проецирую державность на будущее, - остальное все приложится. Две других составляющих этой “тройчатки” - идея религиозности и идея народности - являются, по сути дела, пристяжными, они должны обеспечить внутреннюю идейную осмысленность слова, фразеологизма, понятия “державности”... Вы, наверное, помните, как чуть ли не на последнем месяце своего пребывания у власти М.С. Горбачев сказал, что он все понимает, понимает близость распада Союза и прочее, но “неужели не осознают люди, что государственность - вот то, что выше всего!”

Движение к этой действительно центральной идее державности оказалось неким несущим каркасом, на который можно накручивать все остальные идеи. В самом деле, взятая отдельно религиозность есть великая, значительная идея, но в тройке “державность - религиозность - народность” религиозность имеет единственный смысл освящения державности, объединения всех людей этой нации, причем не вокруг какого-то частного института государственного устройства, но вокруг некой действительно исходной, высокой, не сводящейся к каким-то сиюминутным утверждениям государственной идеологии: если ты придерживаешься (православной) религиозности - то она (спрятанная в ней державность) выше любых твоих личных устремлений, любой идеи, связанной, ну, скажем... с тем, что... ты индивид. Частное лицо. Ведь если идея Пушкина - это Пушкин, идея Чаадаева - это Чаадаев, идея Чехова - это Чехов, то идея державности есть идея лишь в ключе религиозности, причем определенного склада, о чем я еще скажу немного ниже. Это в плане духовности. В религиозности идея государства переступает границы личности и частных связей. Она теперь связана не с землей, но с небом. И вторая “пристяжная”, также имеющая свой смысл, есть понятие народности (я опять-таки не говорю о народности, о народе вне “треугольника”). Если религиозность придает предельную духовность высокой идее государственности, державности, то народность позволяет рассматривать всех людей, все страты, все классы, все прослойки, все малые группы, живущие в этом обществе, как единый, один, многоголовый, а по сути - одноголовый субъект - народ.Только народ как единое неразделимое целое может венчаться государственностью - силойединого народного действия, прежде всего действия имперского - вовне направленного. Народ - это почвагосударственного единства. Вне “народности”, которая, выше, значимей отдельных личностей, сливает их в нечто природное, почвенное, неразделимое целое, идея государственности также не может являться идеей. Она сразу ссыхается до указания о необходимости платить налоги, соблюдать законы, избирать власти и т.п. Одухотворяющей силой державности может стать при указании на небо - религиозность и при указании на почву - народ.

Это первая группа вопросов, на которые я хотел бы обратить внимание. Грани религиозность - народность - это грани державности, государственности как основы общественной жизни, как ее высшего синонима. В сочетании всех “углов” этого “треугольника” понятие общества сводится полностью к понятию государства, подпираемого идеями народности и религиозности. Причем эти грани отвлечены от живой, изменчивой, динамичной жизни людей - классов, культуры, общества, это некие угрюмые неподвижности, которые сохраняют свою тождественность во всех перипетиях истории. Это тождество сохраняется только в проекции на некое неопределенное светлое будущее. Если прошлое и настоящее всегда сомнительны, их каждый раз приходится заново толковать, то, проецируя державность и все остальные определения в будущее, мы обретаем нечто, в чем сомневаться нельзя, что трудно критиковать, что слеплено из фантазмов мессианского, интернационалистского, коммунистического, православного грядущего. Это отвлечение от времени, от подвижности, от динамики, угрюмо и неподвижно смотрящее только вперед, только в чистое“завтра”, необходимо для “национальной идеи” в редакции Уварова - Кивы, хотя это “завтра”, если в него вдуматься, как раз и есть прошлое, но выдуманное прошлое, перекинутое в некое неопределенное, а следовательно, и некритикуемое, всегда отдаляемое будущее. Однако когда А. Кива говорит о религиозности (взамен уваровского православия) и о державности (взамен самодержавия) и не раскавычивает свою “народность”, то он явно лукавит - лукавит, конечно, в теоретическом, а не психологическом смысле. Ведь под такую ослабленную “тройчатку” - державность - религиозность - народность - вобще-то могут подпасть любаягосударственность и любое национально-патриотическое движение, немецкое ли, французское или турецкое. Очевидно, что в определенной русскойнациональной идее эта “тройчатка” должна наполниться более определенным и жестким содержанием: если мы не уточним, какой смысл у религиозности (православие!), то это еще не стало русской национальной идеей. Она остается чем-то неопределенным, неуловимым, могущим легко быть на вооружении даже у исконного врага. После расшифровки эхо державности сразу звучит громко. Без расшифровки - русская - бессмысленна также и идея народности. Короче: “троянский конь” таится во всех этих трех определениях; это подлинная, стопроцентная уваровская формула! Без нее, без этого четкого определения само подлежащее “державность - народность - религиозность” оказывается достаточно неопределенным и пустым. Поэтому коричнево-красный круг патриотов выражает эту формулу честнее и точнее - соответственно настоящему смыслу. Еще раз: все части этой “тройчатки”: державность - религиозность - народность - требуют вопроса: “Чья?”. Ответ:“Русская”. Но тогда вопрос замыкается “на себя”, Спираль требует разъяснить: что есть русскость? Ответ: “Самодержавие, православие и соборность (как смысл народности) - некое высшее воплощение “истинно человеческого”. Не буду сейчас вдаваться в детали этого самообразующегося и самоопределяющего себя понятия. Но, прежде чем идти дальше, подчеркну еще раз один трудный момент.

Конечно, все эти углы национального треугольника, взятые обособленно, имеют иной, гораздо более глубокий - и все углубляющийся - смысл. Так, православие, конечно, не сводится к “православию” уваровского толка, а осмысливается как вселенская (отнюдь не только русская) ветвь или корень христианства. Так, народность, углубленная в славянофильском русле в творениях Аксакова или Хомякова, есть нечто иное, чем то идеологическое понимание народа, о котором мы только что рассуждали. Так, державность или даже самодержавие как фокус учения о “Третьем Риме” выходят далеко за пределы жесткой имперской схемы. Почему же я в своих определениях взял за основу поверхностные, уплощенные идеи и представления об этих трех составляющих русской национальной идеи, отредактированной в жесткую, безвыходную, антигражданственную “идеологему?” И все же предполагаю: иного истолкования этих углов(именно углов) национальной идеологической фигуры быть не может. Дело в том, что, вступая в поле притяжения национальной идеи,эти исходные определения необходимо преображаются и уплощаются, идеологизируются. Православие, тяготеющее к углам державности и - русской - народности, сразу теряет свой вселенский характер, намертво привязывается к однойпреимущественной национальности, приближается к уваровскому варианту. Державность, связанная с русской самодержавностью, обращается в назойливую государственность, имеющую смысл только как антипод и отрицание гражданственности, как отрицание суверенитета гражданского общества по отношению к суверенитету вездесущей и всемогущей власти.Народность в притяжении углов православия и державности опять-таки не имеет никакого смысла вне национальной идеологемы, вне антитезы “личность - народ”. Сам смысл народности смещается в вершину державности, персонализируется в авторитарном или тоталитарном вожде... Единый народ требует и обретает конечное единство (одиночность) в одной,решающей для этой “тройчатки”, державной подоплеке (в немецком нацизме ein Volk, ein Reich, ein Fuhrer). Именно державность, как обруч,стягивает две другие составляющие национальной идеи в нечто целостное, и замкнутое, и противопоставленное... И в этом “противопоставлении” - смысл всей формулы.

В самом начале своих размышлений я сказал, что наряду с неким мистическим мессианским смыслом весь уваровский “треугольник” имеет четкий конкретный смысл в предположении какого-то исконного врага. “Тройчатка” бессмысленна, если не уточняет, против чего и против кого она направлена. Она включает в себя (даже так: ее определяет) какой-то определенный, жестко очерченный, эмоционально заполненный круг противостояния.

Но есть и основное, извечное противостояние, заложенное в этой (тройной) национальной идее, в ее державном варианте. Это противостояние демократии, демократизму, гражданскому обществу. Я думаю, что, строго говоря, национальная-державная-имперская идея вообще не имеет реального позитивного смысла. Этот реальный смысл - чисто отрицателен. Когда говорят о приоритете государственности(в обрамлении его духовных и почвенных уточнений), то подразумевают только одно: отрицание суверенитета индивида, точнее - личности в гражданской и культурной ипостасях. Идиллия слитного державного монстра таит в себе нечто далеко не идиллическое: разрушение (по меньшей мере - принципиальное умаление) прав личности, которая лишь в договорных отношениях, то есть при сохранении своей исходной суверенности, образует любые коллективности - экономического, политического, этнического, государственного характера.

Вообще демократия в своей идейной глубине имеет два измерения. Это - суверенностьправ личности и договорностьвсех общественных институтов, которые возникают в результате соглашений индивидов и которые каждый раз возможно - на основе договорного права, на основе того права, которое установлено на определенный период времени, - изменить, прекратить. Это соглашение (пусть формальное) по своей сути глубоко динамично.

Итак, повторю: державность, религиозность, народность - понятия чисто отрицательные; их суть - целенаправленное отрицание идей демократии. Ведь если предположить, что раз навсегда устанавливается единая государственность, если побеждает тождество “общество = государство”, то вся система экономических, культурных, социальных, непрерывно меняющихся отношений теряет свое человеческое измерение; общество “ссыхается” во всевластную государственную пирамиду, и, следовательно, идея демократии теряет смысл идеи, остается некоторая вялая терпимость и связка вторичных институтов, отступающих перед высшей идеей - державности, а если заострить вершину - самодержавия. То же самое и с народностью: народность имеет в уваровском “треугольнике” отнюдь не какой-то позитивный смысл, но в первую очередь смысл негативный - смысл отрицания. Единый народ(один народ), который вышеиндивида, личности, любого партикулярного субъекта. Больше того: народ - это единственный субъект, а индивиды - его части, фрагменты, в конце концов - “винтики”. Идея демократии вновь теряет характер идеи,становится чем-то промежуточным: “с волками жить - по-волчьи выть”, “живем в современном цивилизованном мире”, приходится где-то поступиться принципом ради эгоистического индивида - Петрова или Сидорова. Качеством идеиобладает только народ (в первую голову - народ русский). Народ в таком толковании есть отрицание суверенности индивида.

То же относится к православию в той мере, в какой оно втянуто в круг державности. Государственная религия несет в себе смысл идеи по преимуществу - духовной стороны державного идола. Но тогда оказывается, что другие - личные, авторские - идеи нетерпимы (или - только терпимы), но смысл православия - преодоление этих самопроизвольных “частных” идей. Духовность, сосредоточенная в одной идее (я не говорю сейчас - в религиозной, коммунистической или какой-нибудь другой), перестает быть духовностью в том смысле, о котором я кратко сказал. В смысле признания, что отдельный индивид - это не просто субъект экономических, социальных и прочих отношений. Отдельный индивид в полном своем земном осуществлении - вот суверенный, предельный смысл демократизма. Идея Пушкина - это Пушкин, идея Толстого - это Толстой.

В демократии (в демократизме, демократических отношениях) признается, что каждый человек - абсолютно безграничная вселенная, отличная от другой такой же безграничной вселенной. Я не могу быть без другого человека как равного в равномощной безграничности, хотя это абсолютно иной - именно в инаковости своей для меня насущный - индивид. Как только идея этих общающихся вселенных исчезает, демократия перестает быть идеей. Исчезает она в уваровской “тройчатке”.

Вот, пожалуй, пока все, что можно - и необходимо - было сказать в первом блоке моих размышлений.

Перейду ко второму блоку.



ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ И НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ В XIX-XX ВЕКАХ


Думаю, что отождествление для России (для Франции, для Германии) национальной идеи с идеей государственности (или державности) имело определенный и достаточно существенный исторический смысл, начиная с XVII века и особенно в XIX веке - в период становления и укрепления наций. Это становление происходило при помощи государственных институтов, которые могли не допустить уничтожения наций, спасали их культурную самостоятельность, самобытность. Даже глубже. Сама эта национальная самобытность наиболее полно проявлялась в Новое время именно в уплощенных формах государственных, политических образований, в безличной мощи государства. Культура в собственном смысле слова почти заподлицо отождествлялась с вненациональным научным разумом, естественная речь находила свое всеобщее выражение в научно-теоретическом “эсперанто”. Культурологическая спираль “диалога разных эпох”, казалось бы, вполне убедительно выпрямлялась в траекторию анонимного общечеловеческого прогресса. И только государство сохраняло национальный смысл. Во всяком случае, на поверхности явлений, и если... не вдумываться в странный феномен (или - ноумен?) искусства. Далее. Отождествление национальной идеи с национальной “идеологией”, а идеологии - с государственной мистикой имело и другой поворот. Естественный язык и особенно внутренняя речь культуры понимались лишь как средстводля выражения идей внеречевых, для дела и слова государева или слова и дела духовного. Именно “дела и слова” (идеология) имели значение объединяющей силы, были символом целостности нации. Хотя в глубине национальной жизни именно речь (в самом широком ее понимании) была той внутренней стороной национальной культуры, что придавала этой культуре и самой национальной жизни ее органическую целостность и разветвленность, но на поверхность все это “единство” выходило в перевернутой форме и отдавалось на откуп идеологии государственной.

Но особенно остро и неотвратимо сливались национальная идея (замысел будущего нации) и идол государственности, державности в России XVII-XIX веков. Здесь несколько моментов. Сейчас я могу их только назвать, чтобы был ясен последующий ход моих размышлений. (Хотя сюжет этот требует долгого и внимательного изучения.)

В России не было (или почти не было) цивилизационной прокладки между государственным, державным единством страны и ее исходной почвенной, общинной (в православии - соборной) слитностью. В “середке” - пустота: нет приоритета права;беспомощен “средний слой”, отсутствует - даже в идеалах культуры - образ бюргера, гражданина, самостоятельного и предприимчивого хозяина - хозяина “своего слова”, своего дома, своих собственных сил и возможностей. Есть реальность (и культ) малого, несчастного, ничтожного бедного человека. Нет реальности (и идеала) человека среднего, гения золотой середины... (Впрочем, если не считать “человека усадьбы”, а это не такое малое исключение, существенное для судеб культуры, но это уже другой разговор.) Поэтому национальная идея могла осмысливаться и развиваться или в формах внешней, военной, государственной (имперской) мощи, или в глубинах народной, неподвижной (слава Богу, неподвижной) почвы. Но трудное отсутствие договорных связей, общественного бытия все время ощущалось и оборачивалось комплексом неполноценности, легко воспринимаемым как “мания величия”.

Индивид - ничто, которое возможно или жалеть, или просто не замечать. Правда, в “середке” была великая русская культура...

Конечно, русская культура (начиная с того же петровского времени) была в каком-то смысле единственным “презентистским” - в настоящем времени существующим - бесконечно многообразным воплощением русской национальной идеи, то есть действительного единстванации. Причем идеей внутригосударственной, внепочвенной (культура растет “корнями вверх”). Идеей, не сливающей, но углубляющей индивидуальность, уникальность, неповторимость каждого человека. Малого, несчастного, униженного? Да. Но - свободного, поскольку свободно изобретенного, обретенного - на кончике пера, в касании кисти, в нотах симфонии. Однако в русской культуре как воплощении - в XVII-XIX веках - русской национальной идеи были два странных зияния, мешающих рассмотреть ее речевую тайну, оборачивающих идею - в идеологию.

О первом зиянии.

В отсутствие “цивилизованных” прокладок культура брала на себя их функцию (функцию права,гражданственности, политики) и скрывала собственную идею, идею культуры, в конечном счете - смысл внутренней речи (об этом детальнее - дальше), за многообразием - пусть самых глубоких и духовных “идеологем”, философских, нравственных, религиозных, социальных... Культура теряла самоценность и становилась средством. Тайна речизабывалась в “тайне, чуде и авторитете” Учения. (Вспомним Великого Инквизитора в “Братьях Карамазовых”.)

Сразу уточню. Культура - и в ее художественной, и в ее философской ипостасях - обладает настолько сильной преобразующей “точкой роста”, что она способна любую внешнюю идею пересосредоточить в художественное и философское первоначало, лишить внешней идеологичности. Даже скажу резче: эти внешние “идеологемы” - в художественной эссенции обращенные - углубляли и фокусировали с особой силой саму художественность, само эстетическое или философское претворение культуры... Так было и с Гоголем, и с Толстым, и с Достоевским - в искусстве; так было и с религиозной философией “Серебряного века”, которая - иногда, но далеко не всегда, - становилась не столько “религиозной”, сколько - философией. Однако все это происходило в затаенных недрах культуры, не осознавалось даже ее творцами и становилось явным только через десятилетия, в статуте Plusquamperfect. А если говорить о “речевой тайне” национальных идей, то они вообще были закрыты на сотню лет. В реальной жизни своего времени “идеи, проповедуемые вкультуре”, вчистую вытесняли “идею культуры”...

Но в культурной сердцевине (заменяющей цивилизационную мембрану) было - в это время - еще одно зияние.

...Исполняя ведущие социальные и гражданские роли цивилизации, культура в собственном смысле как бы смещалась к “краям” российской эйкумены, на границы с другими поворотами европейской культуры: французской, немецкой, английской, в меньшей мере - итальянской и испанской... Именно “стояние” на грани культур (разных определений европейской культуры) было особым и плодотворным состоянием культуры русской. Все это - смотри работы М.М. Бахтина или мои собственные логические соображения - смещало нашу культуру в сферу последних вопросов бытия, ставило ее “под вопрос”, то есть делало культурой “по преимуществу”, в самом точном и глубоком смысле слова. Но этот же сдвиг затемнял речевую внутреннюю “тайну” национальной идеи; на грани языков и культур, в этой тонкой пленке пограничья, речевая стихия как бы исчезала, становилась “переводимой”, и произведения культуры были значимы... (были значимы?) вне языка, особенно - вне синтаксиса и семантики внутренней речи, то есть собственно национальной жизни. (См. ниже.)

И - вновь - эту идейную нагрузку речи “заимствовала” идея государственности, также особенно сильная на границах, только - на границах имперских, военно-украшенных. Впрочем, в рамках (постоянно раздвигаемых рамках) империи сам смысл национальной идеи коренным образом искажался и уходил в нети, точнее - в сверхнациональную державность мессианского толка.

Но вернусь к основной - в этом блоке рассуждений - мысли. В XX столетии национальное движение, развитие национальностей, движение к самостоятельности, самоопределению и т.п. приобретает новый, особенный характер. Этот характер очень противоречив, очень парадоксален. Он связан с разрушением гигантских имперских мегаполисов, которые придавали экспрессию, напряженность этой идее державности, придавали ей ореол действительной идейности, духовности. Идея державности означала защиту от других народов, жесткое, глубокое, каменное выдвижение границ, которые могут нарушаться лишь в геополитическом рассуждении (как это характерно было для немецкого нацизма): чтобы обеспечить безопасность этих границ, нужно завоевать соседние народы, - тогда границы будут более безопасны, но и они могут быть нарушены, и - в конце концов - идея бесконечного расширения границ оказывается тождественной (для того, чтобы эти границы были безопасными) идее всемирности этой (моей!) нации, государственности, идеологии и т.п.

Этот имперский геополитический фантазм, дико сопротивляясь, разрушается в наше время.

В XX веке, с одной стороны, отдельные народы начинают все более отождествляться со своей культурной прошлой ментальностью, углубляться в свой культурный смысл, и национальная идея становится культуроформирующей - не столько в плане внешней безопасности этой культуры, ее сохранности, охранения, но и в плане некоего “интервала” единого - от XX века к XIII-му, XV-му и вновь - к ХХ-му... Обретается самотождественность этого народа как некоего культурного целого. Имперский мегаполис заменяется идеей такого культурного“мегаполиса”-хронотопа, всемогущего в связи времен, в их общении. На идею такого хронотопа опираются современные национальные движения не только в России - в Испании, Франции, Италии, Австрии, Англии... Эти движения приобретают - повторяю - характер движения к культурной - сквозь эпохи - самотождественности и прежде всего - к сохранению своего языка как культуроформирующей силы. Потому что “свой язык” - это не просто мой индивидальный язык: хочу я или не хочу, я говорю на языке, впитанном с молоком матери, впитанном... в книгах, на улице, в песнях. Я сохраняю возможность “по-своему” говорить, если это “свое” более определенно связано с национально своим, с определенной речевой самобытийностью. Но, с другой стороны, парадоксальность этого, во времени развернутого культурного целостного хронотопа легко подменяется тем, что лежит под рукой, что знакомо и обычно. То есть тождеством: национальная идея - государственность, державность. Вновь возникает соблазн геополитической “подвижки”. Национальная идея вновь отступает “от культуры” и приобретает знакомый вид уваровской “тройчатки”. Это - рядом, это - под боком, это - на глазах, это - на кончике языка. Начиная движение за культурную самотождественностъ, народы, включенные в многонациональные государства: таджики, узбеки, баски... - хватаются за близлежащие, прямо противоположные, прямо направленные против этой культурной самотождественности идеи, связанные с усыханием общества и культуры в тех “тройчатках”, о которых я только что говорил.

Немного углублю (затрудню) эту тему.

В современной - в прошлое идущей - спирали культурной (речевой в первую голову) самотождественности, в этом восстановлении своего “хронотопа”, охватывающего время и пространство многих эпох, в этом втягивании в настоящее самых отдаленных прошлых эпох как участников современного диалога культур, короче - в этом культурном “мегаполисе малых народов” для нас сейчас существенны два момента.

Во-первых, втаскиваемые в настоящее прошлые эпохи, кричащие и требующие своего голоса, это - зачастую - эпохи варварства, шовинизма, внешней экспансии, исторически давно погасшие, но вновь оживающие в реликтах культуры и языка. Давно прошедшее, вновь очнувшееся в настоящем, - штука далеко не нейтральная, не стерильно культурная, на ней застряли ракушки и водоросли исторического раздора, оживленные сегодня и взращиваемые в поощряющей почве современных исторических судорог; эти голоса прошлого становятся реалиями самого злого - тоскующего о своей исторической гибели - национализма. Благо культуры становится злом (оборачивается злом) современного варварства. Конечно, по гамбургскому счету, это неприятные выбросы, неизбежно сопровождающие исходный сдвиг культуры в эпицентр современного быта и бытия. Все образуется... Но современнику от этого не легче. С особой силой это оборачивание блага злом совершается, повторяю, именно в малых народах, баски ли это, каталонцы или народы нашего Закавказья. Их сохранение, включение в речевой и культурный диалог кануна XXI века - одно из самых существенных и плодотворных знамений нашего времени, но... смотри выше о грозящем перевертыше блага во зло.

Во-вторых (может быть, это оборотная сторона первого момента), - малые народы, их возрожденная историческая речь выходят на свободу в эпоху разрушения громадных имперских мегаполисов, или, если сказать обобщеннее, - в эпоху замещения государственных “опалубок” национального развития ячейками собственно культурного, рыночного, туристского, индивидуального обмена и соглашения - сквозь все границы Европейского Сообщества. Но для малых народов это резкое освобождение и проницаемость границ (в Европе с особой силой) означают зачастую - во всяком случае, психологически - разрушение той благодетельной скорлупы, в которой только и может - или кажется, что только и может - сохраниться и дать ростки корень собственной культурной самотождественности. И все же это не только кажимость. Действительно, хоть на какое-то время защита государства,пошлин, границ, преувеличенной национальной гордости... все это необходимо для изначального роста языковой и культурной самотождественности. Временная грань культурного хронотопа (сквозь века) нуждается в жесткой пространственной грани (оболочке).

И вновь идея государственности претендует на приоритетную роль в круге национальных идей. Хотя... Смотри выше - о радикально ином, культурологическом смысле национальной идеи в XX веке. Еслисудить по гамбургскому счету.

И еще одно. В XX веке с особой силой обнаруживается недостаточность, так сказать, “территориально привязанных” признаков нации. В XX веке становится ясным, что “психический склад” людей - “вещь переносная”, проницающая границы и родовые слитности. Этот национальный склад странным образом даже усиливается в ностальгии эмиграции, даже уточняется и глубже укореняется “за родными пределами”, только если... сохраняется континуум, непрерывная целостность языка. Он удесятеряется, когда сосредоточивается - без государственных отвлечений - в родной речи. И это не дело десятилетий, но - по меньшей мере - столетия (вспомним русскую эмиграцию первого призыва). Детальнее об этом дальше. Сейчас важно подчеркнуть, что психический национальный склад замкнут на индивида, в XX веке очень легко живущего “через границы”. Туризм становится сейчас не маргинальным явлением, но постоянным феноменом бытия и быта. Но это открытие XX века - я уже говорил об этом - чудовищно уживается и даже взаимовзвинчивается с самыми варварскими формами державных экстазов.

Здесь снова вернемся в Россию, где это сопряжение особенно тревожно. Думаю, что в каждом национальном движении, возникающем в СНГ, - на Украине, к примеру, или в Беларусии (не говорю сейчас о Средней Азии, это другая статья) - национализм легче уживется с идеей культурной целостности и с идеей демократизма, чем в нашей стране. В России это особенно мучительно потому, что национальная идея здесь всегда агрессивно отождествлялась с идеей империи. Все хорошие, громкие слова о соборности, общинной собственности и т.п. в России проглатываются в пафосе соборности имперской, в мессианстве верховного народа, который ведет за собойдругие народы (насильственно или ненасильственно - это уже другой вопрос, это проблема идеологии). И оторвать русскую национальную идею от идей имперской мощи оказывается почти невозможно. Остается один выход: понять, что отождествление русской национальной идеи с православием и народностью есть отождествление с идеей имперского всемогущества. А дальше - принять или отвергнуть это тождество. И это не какие-то слова, не теоретические рассуждения. Мы непрерывно видим, как это осуществляется, как это происходит сегодня. Для России разорвать с имперством - значит разорвать с национальной идеей в редакции графа С. Уварова и политолога А. Кивы. Или, приняв это тождество, разорвать с демократией - наиболее глубоко и безнадежно, потому что нет ничего более противоположного идее демократии, чем идея имперского, самодержавного могущества. Вот так сложно, я думаю, обстоит дело с этими проблемами в XX веке. В наше время опасно заниматься прогнозами, но, думаю, ужасный конец очень вероятен; существуют какие-то возможности разорвать этот исторический опыт имперства, втягивающий в себя и нацию и культуру, но такие возможности крайне слабы, Мы извечно жертвуем идеей культуры - идее русского самодержавия, то есть имперского подавления, в том числе подавления и самобытности самой русской культуры. И разорвать это сплетение невероятно сложно. Но, к счастью, культуролог и не должен заниматься такими прогнозами. Его дело констатировать то, что есть, и робко надеяться на лучшее.

Но, прежде чем перейти к третьему блоку своих размышлений, придется хотя бы совсем кратко, просто для того, чтобы не спорить по мелочам, сказать, почему мне понадобилось именно слово и понятие “идея” в этом разговоре о русской речи как о русской национальной идее. До сих пор я мог упоминать слово “идея” как обычный фразеологизм. Сейчас необходимо взять это понятие с полной ответственностью. Не вдаваясь в различия между гегелевским, бахтинским или, скажем, нашим пониманием идеи, я очерчу то, что присутствует в разных вариантах, разных поворотах каждого понимания идеи, начиная от идей Платона и кончая современными логическими представлениями. Идея в отличие от, скажем, понятия имеет вполне определенный смысл.

Идея выступает как некая интеллекутальная целостность, осуществленная в разветвленности целого куста понятий. Даже так: это бесконечная система понятий, категорий, характерных (подчеркну) для того или другого исторического периода, для той или другой культурной эпохи. Идея, с этой точки зрения, имеет как бы дваопределения. Бесчисленное множество понятий погружается - в идее - в некое единство, сжимается в некое средоточие. Логико-психологическим эквивалентом этого средоточия является внутренняя речь с ее особенностями синтаксиса и семантики, когда прошлое, настоящее, будущее слиты воедино. И другое определение. В идее исходное средоточие (одно) порождает бесчисленное количество частных понятий, категорий, соотношений, суждений, умозаключений. Идея, с одной стороны, - продукт, результат сосредоточения понятий; с другой - это исток, начало бесчисленного множества новых понятий, более частных идей, переплетений, высказываний; тем самым идея коренным образом трансформирует и углубляет свой корень.

И все известные описания идеи (пусть каждый из нас восстановит в памяти определения - в платоновском, кантовском, гегелевском, бахтинском варианте) в какой-то мере могут быть обобщены таким ее схематизмам:некоторым предельным тождеством особенного сосредоточения и развертывания понятий. Идеи - это расходящиеся понятийные сгустки, именно понятийные, выходящие за пределы чисто эмоционального накала, переводящие эмоциональный план, план подсознания, - в план интеллектуальный. Эти сгустки по смыслу своему балансируют на грани “последних вопросов бытия”. Для идеи, в этом ее понимании, характерен выход данной культуры на грань с другой культурой; характерно, что всеобщая идея всегда попадает в рискованную ситуацию сопредельности с другой идейной всеобщностью. Все богатство этой культуры сосредоточивается в последних вопросах о смысле бытия (смысл - это и есть некоторое “вопросительно-ответное” соотнесение). Такая предельная вопросительность, обращенная к другой культуре, оказывается поэтому существенно содержательным моментом для понимания идеи. (Последние соображения связаны непосредственно с идеей в концепции Бахтина.) Вот в этом смысле я и понимаю схематизм идеи, когда формулирую заглавие, а сейчас - непосредственно тему моих дальнейших размышлений - “Русская национальная идея -это русская речь”1.

Восстановите теперь в памяти то, что я говорил о демократии, об имперстве - о способах объединения в демократии и в империи отдельных людей, их решений, страт, взаимоотношений, обобщений, - и вы будете подготовлены к некоторым последующим движениям моей мысли.


ИДЕЮ-РЕЧЬ ВОЗМОЖНО РАССЛЫШАТЬ


По сути, лишь сейчас я приближаюсь к основному предмету своих размышлений. И все же столь долгий разгон был необходим. Сейчас я хочу сформулировать исходные определения, связанные с самой возможностью определить русскую национальную идею как речь.Моим предметом будет идея национальной речи, начиная с XVIII века; дальше - XIX век. И век XX. Впрочем, вплоть до XX века, как я уже сказал, речь была в значительной мере слита с содержательной жизнью культуры и внешне, эксплицированно в форме, национальной идеи не осознавалась. Она была внутренней (неразличимой) стороной культуры, и поскольку тяжесть нести в себе национальную идею взяла известная “тройчатка”, в первую очередь - государственность, то русская речь выпадала как бы в осадок и ее идейный смысл, идейный смысл речи, всегда сохраняющийся по сути своей, оставался несказанным, оставался втуне. Но в русле идей демократизма и гражданского общества, когда, казалось бы, побеждает необузданный плюрализм и каждый человек предельно индивидуален, именно тогда - это я и постараюсь показать - идея родной речи, объединяющая всю нашу многообразность, всю многоосмысленность частных идей, выступает отчетливо, проблемно и особенно значимо для нашего собственного сознания. Идея речи (как национального единства) отвечает самому смыслу демократии и демократизма, смыслу гражданского общества, объединяющего людей в системе договоров и соглашений и - вместе с тем - разъединяющего и обособляющего каждого человека. Речь - наиболее адекватное выражение единства нации в контексте гражданского общества. Причем это именно идея, если вспомнить те общие определения идеи, что были сейчас намечены.

И - снова небольшое отступление. Внимательный читатель мог почувствовать, что в моих рассуждениях назревает странное несоответствие. Сейчас это противоречие назрело, и сказать о нем необходимо, иначе будут непонятны те соображения, которые я введу дальше. Речь идет вот о чем.

Уже давно я выхожу к утверждению, что национальная идея (России... каждой нации...) - это родная речь как идея. Но несоответствие возникает уже у входа: в каком-то расхождении этого предположения как всеобщего - для всех наций и для всех эпох существования наций (конечно, с учетом, что у каждой нации своя речь и соответственно - своя национальная идея; и с учетом того, что коренные преобразования родной речи несут в себе коренное преобразование национальных идей). И - как предположения особенного,характерного только для XX века (во всяком случае, для России). Автор все время держится за обе эти модальности, не спешит отказываться от какой-то из них. Но ведь так нельзя. Или - или. И все же я настаиваю на - “и...и”. Вот в каком смысле - более внимательно разверну его в последующем изложении. Буду сейчас говорить - впрок - только о русской речи, о русской национальной идее. Родная речь, как зерно в стадии яровизации, на мой взгляд, всегда была глубинной тайной русских национальных идей (в каком смысле - опять-таки смотрите ниже). Но вплоть до XX века зерно лежало в земле, скрывалось в глубинах культуры (некоторые основания для такого вывода были только что намечены). Выходя на поверхность - сознания, мышления, бытия, быта, эта углубленная (в синтаксис и семантику внутренней речи) идея обращалась в нечто совсем иное - в идеи, проповедуемые культурой, в уваровскую “тройчатку”, в державность или коммунистическое мессианство. Только в XX веке родная речь как национальная идея именно в собственной форме осознается артикулированным поэтическим и философским языком. Резко и определенно противопоставляясь всем своим идеологическим превращениям и одеяниям. Поэтому, говоря дальше об идейном смысле родной русской речи, я буду говорить и о веке XIX-м (в глубь веков пока не пойду), и о веке ХХ-м, когда речевая идея стала ясно выговоренной.Причем век XIX-й, поэтика Пушкина в первую голову, будет осмысливаться именно в качестве одного из определений (поворотов, превращений) идеи XX века, вобравшего в свое строение, в свою архитектонику, те повороты, что ранее выступали как точки на выпрямленной, исторически последовательной траектории. Основные “узлы” прошлых зигзагов и “снятий” становятся - в речевой идее русской нации XX века - моментами и узлами одновременной топологической связи.

В этом отступлении я сильно “забежал вперед”, и многое сказанное сейчас будет ясным лишь через несколько страниц.

Поэтому вернусь к последовательному изложению. К выяснению того схематизма, в котором возможно вообще говорить о родной речи как национальной идее...

Итак, что я имею в виду, какое конкретное содержание вкладываю в утверждение, что если искать в XX веке сквозную национальную русскую идею, то это будет родная русская речь?

Вообще - почему и в каком смысле речь может быть именно идеей? Сейчас мне просто хочется, чтобы этот схематизм был достаточно нагляден.

Первое. Это означает, что любые, скажем, европейские идеи (свобода, равенство, братство; идеи, связанные с философскими воззрениями Гегеля или Канта, идеи, связанные с новыми движениями, литературными, нравственными, религиозными), не теряя свои исходные логические или эстетические определения, все же внутри русской речи становятся русскими идеями.

Окунаясь в этот язык, в его внутреннее движение, в столкновение гласных и согласных, погружаясь в сопряжение предшествующих ступеней русской речи, в сложнейшее соотношение внутренней и внешней речи (в особые речевороты и осмысления внешней речи в речи внутренней, то есть в системе значений, а особенно - в системе смыслов), во всех этих отношениях европейские идеи в речи русского становятся сочетанием русских слов-понятий. Так, в превращении идей немецкой классической философии в трудах Белинского или Герцена виновна не столько иная идеология, сколько иная речь, иноесловосочетание. Перевод всегда трансформирует идею. Повторю: внутри русской речи европейские идеи, которые вовсе не нужно подменять и заменять другими, оказываются собственно русскими идеями, становясь фрагментами иной языковой стихии. Движение русской речи объединяет одной ментальностью сотни тысяч людей, формируя определенный строй мысли.

Второе. Различные русские идеи (?), даже самые противоположные, различные философские системы (Чаадаев, Пушкин, Толстой, Достоевский), погруженные опять же в стихию русской речи, все же оказываются “вариантами” одной идеи - речевого смысла русского языка. Конечно, идеологическиможно отнести Чаадаева к оппонентам Пушкина, увидеть глубинные различия Достоевского и Толстого, Герцена и Хомякова, но - хотят эти мыслители или не хотят, - говоря и выражая свои мысли на одном языке, они устанавливают “мостики” между идеями; какие-то глубинные переходы (в плане идеи-речи) приходится сохранять, развивать и углублять. Но это единство особого толка. Каждый раз многополюсность в идее-речи должна сохраняться, а не подменяться, как в самодержавии, православии или народности, какой-то сквозной мертвой, угрюмой общностью. И вот эта соотнесенность, скажем, идеи Герцена и идеи Гегеля есть такое различение идеи (на грани различных речений), что входит в само определение идеи, делает это определение действительно идеей. Так, герценовское изложение - в “Письмах об изучении природы” - логики Гегеля есть нечто истинно гегелевское, но - изложенное на другом языке (сейчас я отметаю разговор об искажениях и извращениях, меня это просто не интересует), все это движение мысли становится моментом развития русского языка и русского идейного космоса. Это сохранение и единства и многосложности речи (и внутри этой культуры, и на ее гранях и взаимопереходах) слагает действительную жизнь национальной идеи.

Но здесь еще один поворот: вновь формируя “чужую” мысль - Гегеля, моего отца, учебных текстов, - я заново образую собственный родной язык - в его речевых и идейных “сотах”. В конечном счете во всех этих пограничьях возникает конструктивный парадокс: говоря на общем, грамматически и синтаксически традиционном языке моего народа, если он действительно мой, исконный, врос в меня, вживлен в мое горло, я как бы вновь, впервые формулирую его, изобретаю заново как некую заумь. В пределе каждая собственная речь - речь поэтическая, то есть соединение различных, хорошо артикулированных слов в некое первозданное - одно, единственное слово. Как в стихе - “в слово сплочены слова” (Б. Пастернак).

На основе ритма, рифм и звуковых повторов целое стихотворение замыкается действительно в одно, почти заумное слово - только мое и только “общего” русского языка. Пушкин в этом чуде не менее (наверно, более) характерен, чем Хлебников или Пастернак. Можно осмыслить этот парадокс, приведя одну из максим Шиллера: “Если стишок ты сложил на знакомом наречье, что мыслит и говорит за тебя, - думаешь, впрямь ты поэт?!” Но ведь ты - поэт - можешь складывать стих только на общем, едином, национальном языке (тогда какой же ты поэт?), выявляя его в таком едином слове, где все слова получают, уникально соединяясь с другими словами, единственный - только твой и только этот - смысл и звучание (да, ты поэт!). Одноразовое свое бытие общий язык осуществляет, умирая и рождаясь в ритмике этого “одного стихотворения”. “Общее” слово внутри этого стиха - это уже иное слово, “часть иной речи”.

Так рождается особый язык Пушкина, рождается по законам “порождающей грамматики” русских словосочетаний с ее грамматическими и синтаксическими правилами. Однако, по сути дела, именно так строится - каждый раз впервые - высказывание каждого человека.

Но если человек не освоил культуры по-настоящему, во всех ее внешних и внутренних гранях, то и “свое слово” - это не свое слово: оно просто заимствовано у стоящего рядом человека, оно оказывается словом жаргона, оно не несет в себе возможность - на вершине всей речевой культуры - породить действительно свое слово. Здесь необходимо войти в следующий виток спирали.

Третье. Напомню: 1. Европейские идеи в русской речи - это русские идеи, и вместе с тем - европейские, за границу уходящие и на границе развивающиеся. 2. Самые противоположные русские идеи, высказанные на том же языке, оказываются моментом развития этой речи и в этом смысле этой речевой идеи.

Теперь можно размышлять дальше. Третий момент, особенно характерный в Новое время, глубоко продуманный Михаилом Михайловичем Бахтиным, - это соотношение диалектов и единого культурного языка.Постоянное порождение единого языка в разных речевых диалектах, характерных для мещан, крестьян, дворян, рабочих, для разных регионов, смешение их в одно целое и сохранение диалектных особенностей - все это создает поэтику (и идею) романного слова, поэтику личности Нового времени. Опять-таки реализуется русская речь как национальная идея.

Большей частью внутри данного языка диалект не уничтожается, не исчезает, а вступает в сложное сопряжение с другими - временными или постоянными, образуя собственно культурный язык, язык литературы. Вот еще одно пространство русской речевой идеи.

Четвертое. Русская речь как идея - сквозная, пронизывающая века и проецируемая в будущее - возникает на перекрестке сопряжений, порождения, расхождения разных речевых жанров. Скажем, в интервале XVII- XVIII-XIX веков; жанра церковнославянской проповеди, христианской литургии; жанра приказных грамотеев Петра - этих первых чиновников, которые должны были блестяще знать речь наказов и распоряжений. Это суховато-формальный язык, язык чиновническо-бюрократический, но это также участник складывающегося общелитературного, общекультурного языка. Далее, это упрощенная российская калька с немецкого или французского языков, становящаяся “углом зрения” на русскую речь в дворянских усадьбах... Тут, наконец, и речевые жанры мышления в загадках, пословицах, песнях, - короче - все речевые сгущения, которые образуют многогранный смысл - звучание русской речи как некой сквозной идеи. Причем каждый жанр в сопряжении с другими образует кристаллический сгусток все новых и новых идейных замыслов.

Можно было бы продолжить эти размышления, но сейчас мне хотелось бы в заключение этого блока перейти к следующему, наиболее существенному моменту. Думаю, что в основе своей динамика родной речи как некой идеи, осмысленной (!) и внеидеологической, коренится во взаимопревращениях внешнего коммуникативного языка и - внутренней речи, с ее особыми, порождающими мысль синтаксисом и семантикой, прежде всего, означающих одновременность разных грамматических и смысловых времен. (См. Л.С. Выготского.) Погружаясь в недра родной речи, вступая в неотвратимые столкновения и сливания, и слипания, и перекрещивания гласных, согласных, корнесловных речевых ядер, все блуждающие в обществе (и в моем индивидуальном сознании) идеи и понятия (иноязычные и русскоязычные) коренным образом преобразуются, оказываются загадом русской мысли и действия. Внутренняя речь, сближая различные слова, фразеологизмы, речевые обороты и - заключенные в них частные идеи, формирует совершенно необычные - в будущее нацеленные - формы мышления, одновременно предельно индивидуального и исходно общенационального характера. Эти особенности я попробую представить при помощи некой фантастической гипотезы, о соблазнах которой я предупреждал в самом начале моих размышлений. Сейчас воспроизведу этот образ по своей книге “От наукоучения - к логике культуры” (глава “Диалог поэта, теоретика и философа”):

“Непосредственно этим бытием человека внутри него самого (внутри его личностного бытия) выступает речь; человек слышит себя. Он не просто слышит себя. Он может произвольно “сказать себя”, он может заставить себя выслушать себя самого. И, главное, он может слушать свое молчание.

Продумаем такой образ. Это только образ, отнюдь не научная теория, нечто идущее от Велимира Хлебникова (если понимать его языковедческие фантазии не как языковедение, но как очень глубокие образы речи - мышления).

Представим, что звуки человеческой речи (именно как моменты единой речи) - это интериоризированные (точнее, еще не обнаруженные) действия по отношению к предметам внешнего мира (вращения - ввв! удара - дррр! кошения - “коси, коса, пока роса...”). В звучание входит и сопротивление материала - дерева, земли, камня; движения сразу меняются, становятся более напряженными, тугими, более мягкими, погружающимися, пластичными, преобразуется и звуковое - внутреннее - наполнение этих движений: р-ыть, л-ить, п-ить (погружать в себя), б-ить (быть - от себя), быть (в себе). Одно движение переходит в другое, одно противодействие сменяется иным, звучания соединяются, сливаются, разделяются... Уже не уловить их изначальное происхождение. У Хлебникова этот образ предельно поэтичен (какой кошмар, если принять его чересчур всерьез!), он разветвляется и углубляется, он становится поэмой внутренней речи, может быть, одной из лучших поэм на русском языке.

Произвольно вызвать звуки означает “слышать” соответствующие движения и сопротивления, как самого себя, значит уже не только осуществлять их (уже не осуществлять), но отстраняться от них (от себя). Понимать их? Мыслить их? Уже мыслить? Нет, еще подождем.

Каждое человеческое действие всегда адресовано, каждый предмет труда кому-то “сказан”; загонщику дичи “сказаны” стрелы сидящих в засаде;

станок на заводе “сказан” рабочему за другим станком; колонна Парфенона “сказана” жителю Афин. И если непосредственные трудовые действия - в их направленности на предмет - воплощены в камне, металле, злаках, то “сказание”, “сага”, этих действий только подразумевается, эти действия существуют в живом процессе общения, они молчат о своем “сказании”; их “сказание”, их речь мыслится (и мыслится именно как форма общения, как “два пишем, пять в уме”) как нечто радикально неинформационное.

Это уже мысль? Нет, подождем еще.

Что проектирует архитектор? Здание, контрфорсы, колонны, лестницы? Нет. Это лишь средства. Это - то, что молчит. Главное - само молчание. Архитектор проектирует... пустоту. Движение людей в пустоте дома;

улицу - пустоту, связывающую дома. Город - особый тип общения. Общение как возможность, как пропуск, как “эллипсис”2.

...Еще раз вспомним хлебниковскую поэтическую “теорию языка”. Действие (предмета или на предмет), превращенное в речь, во внутреннее звучание, оказывается деятельностью, замкнутой на меня. Что же внутри меня является тем камнем, землей, деревом, которые подвергаются “обработке”? Только я сам. Больше никто. Но кто такой “я сам”? “Я” - все более обогащенный теми “эллипсисами” культурных смыслов, которые развиты во мне вместе с внешней речью и которые все более свободны от исходных звуков-действий, от моей природной заполненности.

Смысл внутренней речи - изменение меня самого как культурного субъекта деятельности, как ее потенции. Но вместе с тем это - изменение меня как металла, дерева, земли. Ведь исток речи, до которого я снова дохожу, сворачивая речь, обогащенную культурой, - сопротивление предмета моему действию, воспроизведение предмета во мне, в моей плоти, - л-ить, р-ыть, ру-бить...

Чем ближе я к самому себе (сворачивая витки внешней речи), тем свободнее я могу пропускать в своей внутренней речи все большие фрагменты смысла, монтировать все более отдаленные кадры, соединять накоротке все более далекие понятия. Тем больше зияний в моей внутренней речи, тем больше пустот, молчания, не заполненного словами, тем больше мысли. Тем я культурнее мыслю. Ведь каждый такой пропуск - новая возможность заполнения, варьирования, подразумевания, новая возможность промолчать новое (мыслить). Но чем сильнее сжата и сокращена моя внутренняя речь, тем резче выступает в ней ее исходное, “дикое” действенное происхождение, тем менее она информативна, тем более я далек от культурного себя, я действую на мое “Я”, как на камень, железо, дерево. Чем более я тождествен с собой, тем более я тождествен с другим во мне, тем дальше я от самого себя.

Это и есть диалектика мысли как поэзии.

Каждый мыслитель - поэт.

Он сосредоточивает заданную, грамматически правильную нейтральную речь в ее хлебниковское зерно: соединенные, отталкивающиеся, сжатые звуки-действия, ритмы-действия, ритмы-вещи. Между речью-культурой и речью-стихией и совершается мысль. Поэт “милостью Божьей” воплощает первоначальное звучание в живых, общезначимых словах, ритмах, рифмах, изнутри спаянных в один поток речи, в одно громадное слово-заумь. Поэзия состоялась, когда есть двусмыслие: в тексте - нормальная, но поэтически организованная речь, в подтексте - стихия речи, единое слово-мысль. Если отсутствует один из смыслов, если нет двойного движения слов, если я не угадываю в понятных словах и строчках непонятного звукоряда (страшно значимого своей непонятностью, “вот-вот-произнесением”), то поэзии напрочь нет, тогда “Я”, читатель, не могу реализовать в эллипсисе стиха свою личность.

Но вот перед нами теоретик. Здесь не нужны внешние ритмы. Однако снова за внешней вязью слов - внутренние, напряженные, изощреннейшие ритм и созвучие. Если такой ритм существует, есть мысль, есть возможность стать чем-то другим, продолжая быть самим собой. Эти внутренние ритмы актуального еще не мысль; это мысль как возможность мысли, как вечный “поручик Киже, фигуры не имеющий”. Это значимый “эллипсис”, такая форма общения с людьми и предметами, которая тождественна внутреннему приобщению к ним”.

Вернемся к нашей теме. В форме своей полуфантастической гипотезы я попытался образно воспроизвести реальный схематизм национального “способа производства” мыслей и идей, внутренне свойственный тому или другому народу. Ведь все эти семантические и синтаксические смыкания и отталкивания речевых корнесловий-звучаний-действий национально своеобразны и формируют смысловой лад каждой нации.

Это своеобразие накоплено исторически и - хочешь не хочешь - говоря на родном языке, индивид мыслит определенным (но бесконечно многообразным) образом. И еще одно: то, что в обыденной индивидуальной речи угадывается смазанно в подсознательных взаимопереходах синтаксиса и семантики “значений” (внешний язык) - в синтаксис и семантику смыслов (внутренняя речь), то сосредоточенно осуществляется речью поэтической, откровенно выдающей внутреннюю речь “на-гора” в формах внешней речи (ритм, рифма, звуковые повторы и скопления). Речь поэта фокусирует тождество разноречия и “одноречия” - тождество, столь насущное по самому определению идеи. В узловых точках культурных трансформаций “проясняется темный ум” поэта и возникает тот “союз волшебных звуков, чувств и дум” (А.С. Пушкин), который улавливает и сосредоточивает новый смысл речевой национальной идеи. Формируется поэт-речетворец. В разные эпохи этот смысл по-разному углубляется, трансформируется, получает новое средоточие, но об этом - дальше...

Сейчас мне важно было подчеркнуть: то, что в экстенсивном сопряжении разных речевых жанров, разных диалектов, различных “идеологем” (см. выше) имеет характер феноменологический, то в поэтических метаморфозах внутренней-внешней речи оборачивается коренным схематизмом речевой идеи (как идеи национальной). Чтобы не было разночтений, скажу определеннее: дело не в там, что в речевой идее, в речевой стихии находит свое “воплощение” и “выражение” какая-то внеречевая идея, какая-то чистая “идеологема” (пусть типа уваровской “тройчатки”, пусть более прогрессивного толка). Нет. Именно речь, форма речи и есть идея нации в самом ответственном (см. Платон, Гегель или Бахтин) логическом смысле. Причем эта “внутренняя форма” языка исторична в культурологическом плане. Она несет в себе возможностьреальных - самых различных - “идеологем” на какое-то достаточно обозримое будущее. Речь как идея есть тождество прошлого и будущего нации, сосредоточенное, загаданное, “сдвинутое” в его речевом настоящем (сравни описание синтаксиса и семантики внутренней речи в трудах Л.С. Выготского).

Теперь можно было бы перейти непосредственно к основным узлам русской национальной идеи-речи - XIX-XX веков. Но все же еще заторможу свою мысль. Сначала - одно существенное напоминание. Вплоть до XX века (даже до последней трети века) родная русская речь как бы одалживала свой идейный накал тем или другим агрессивным “идеологемам” (уваровский вариант мы вкратце продумали; можно вспомнить и вариант коммунистический, и вариант леонтьевский), сутью своей незримо воплощаясь в содержаниипроизведений культуры и - ядром своим - погружаясь в некое яровизационное состояние, как зерно - в землю - зимой. Только в XX веке, когда культура переносится из маргиналий в основной текст социальной, производственной, духовной жизни3, тогда и ее речевое ядро прорастает в осознанную идею и становится предметом поэтического осмысления.

Так - во всем мире, но нас сейчас интересует именно русский случай, который - в связи с имперскими, коммунистическими и гулаговскими конвульсиями - особенно мучителен, особенно характерен. И для нас - людей России - предельно насущен.

Но дело еще и в том - тут я возвращаюсь к началу статьи, - что такое овнешнение (обнаружение!) речи как национальной идеиопределяется переходом (или стремлением перейти) к гражданскому обществу. Такой переход составляет основной стержень исторического движения России в XXI век. Социальность гражданского общества с его суверенностью индивидов, гетерогенностью, разнородностью идейных и творческих ориентаций, свободной договорностью различных сообществ - все это оказывается общественной “опалубкой” для превращения родной речи в открытую и явную идеюнациональной - через границы и эпохи проникающей - жизни. Культура -как внутреннее основание; гражданское общество - как внешнее социальное основание - вот истоки осознания в формах речи содержания национальной идеи.

(Пусть читатель не забудет о речевом жанре этих заметок; это опыт культурологического предположения: многие мысли только намечены, пунктирно очерчены. Дело их детальной разработки еще только предстоит.)

И еще один выход от общих определений речевой идеи - к узлам преображения национальной идеи русского языка (речи). Выход - через определения Иосифа Бродского в его статье о Сергее Довлатове (“Звезда”, 1992, №2):

“Писатель в том смысле творец, что он создает тип сознания, тип мироощущения, дотоле не существующий или не описанный...

Писатель - то дерево, что отталкивается от почвы...

Сережа принадлежал к поколению, которое восприняло идею индивидуализма и принцип автономности человеческого существования более всерьез, чем это было сделано кем-либо и где-либо.

Оглядываясь теперь назад, ясно, что он (Довлатов. - В.Б.) стремился к лаконичности, к лапидарности, присущей поэтической речи: к предельной емкости выражения. Выражающийся таким образом по-русски всегда дорого расплачивается за свою стилистику. Мы - нация многословная и многосложная; мы - люди придаточного предложения, завихряющихся прилагательных. Говорящий кратко, тем более кратко пишущий, обескураживает и как бы компрометирует словесную нашу избыточность... Собеседник, вообще отношения с людьми начинают восприниматься балластом, мертвым грузом - и сам собеседник первый, кто это чувствует. Даже если он настраивается на вашу частоту, хватает его ненадолго, Зависимость реальности от стандартов, предлагаемых литературой, - явление крайне редкое...”

Я продолжил выписку из статьи Иосифа Бродского дальше, чем это необходимо непосредственно. Мне еще будут впрок мысли Бродского для отдельного разговора об его собственном творчестве и для понимания основных метаморфоз русской речевой идеи. Но сейчас - совсем кратко - четвертый блок моих размышлений.



ОБОБЩЕНИЕ НА ПОЛПУТИ


Для памяти - подытожу. Какие формальные моменты характеризуют определение национальной (речевой) идеи?

1. Я думаю, что идея речи есть речевой замысел, запрос мыслей данной эпохи в напряженном языковом поле. Именно этот запрос, сосредоточиваясь в рефлексии поэта, дает национальную речевую идею эпохи. Это - проективность не в какое-то абстрактное “светлое будущее”, но проективность, характерная для внутренней речи (см. выше), в которой прошлое, настоящее и будущее сосредоточиваются в простом, как мычание, и в сложном, как Гомер, выявлении смысловой семантики и синтаксиса. Однако это единство всех времен в речевой идее возможно только на определенный, достаточно узкий период. Затем круг размыкается.

2. Для речевой идеи характерно сочетание предельной (чаще всего - поэтической) индивидуальности (способности произносить свое, неповторимое слово, каждый раз трансформируя и превращая во внутреннюю речь речь внешнюю) и предельной общительности, соединяющей всех людей, говорящих на этом - родном - языке. Порождающая грамматика внешней речи (см. концепцию Ноэля Хомского), междуречие социальных страт и порождающая грамматика речи внутренней, поэтической (см. Л. Выготского), сопрягаясь между собой, придают речи тот характер идеикак средоточия и - источника бесконечного множества понятий, что осмысливается в теории идей Платона, Гегеля или Бахтина.

Ни один из этих полюсов (только мое! - только всех!) не может исчезнуть, ибо тогда нарушатся суть и смысл речевой идеи, смысл речевого сочетания всех pro и всех contra этой эпохи.

3. Я уже сказал, что идея речи актуальная только на определенную историческую эпоху. Речевая идея может быть уловлена, сфокусирована в той проективности, что очерчивает судьбу народа, предсказывает эту судьбу на 20-30-50 лет. Во всех ее несходимостях и взаимоисключениях. Причем речь - это идея, способная трансформировать свое собственное начало, те корни, о которых говорил Бродский в цитированном мной отрывке.



ОСНОВНЫЕ УЗЛЫ РУССКОЙ РЕЧИ-ИДЕИ Б XIX-XX ВЕКАХ


Теперь я перехожу к пятому, для меня наиболее существенному и интересному блоку этих размышлений. Собственно, все предшествующее было действительно только разгоном к начинающемуся разговору.

Попытаюсь вкратце охарактеризовать некоторые основные речетворческие, поэтически претворенные, проективные идеи русской речи, русского национального бытия. Только определяя (очень и очень пунктирно) эти повороты русского речевого русла, возможно точнее и реальнее раскрыть смысл предложенного понимания “речи- идеи”.

В начале XIX века такой проективной идеей русской речи и вместе с тем идеей столкновения, сплетения и сосредоточения основных понятий и тенденций русской духовной жизни были, конечно же, язык и поэзия Пушкина. Называю ключевое имя. По сути, это общая интенция речи как национальной судьбы, загаданной где-то в 1810-1815 годах.

Разумеется, ничего нового я не думаю здесь открывать. Скорее хочу повернуть известное в новом ключе.

Пушкинское отношение к речи, пушкинское переживание речи как открытия, пушкинский язык есть идея русской истории XIX века, и какой-то лапласовский демон мог бы, вчитавшись в стихи, прозу и письма Пушкина, вычитать, почти вычислить все основные события и свершения этого классического столетия. Это - идея в самом строгом платоновском или гегелевском смысле слова. Идея творящая, но, конечно, еще не сотворенная, поэтому достаточно бессодержательная, до-содержательная. Кстати, в этом отношении пушкинская проза охотнее приоткрывает тайны пушкинской поэтики, речевой поэтики XIX века, чем собственно стихотворная речь, вычленить в которой собственно языковые формы, независимые от прямого содержания, гораздо труднее и как-то просто неохота. Жаль живой ткани стиха.

Пушкин существен именно в том смысле, что основной пафос и основной интерес его поэзии (в самом широком смысле слова, прозу включающем) - это именно речь,радость ее поэтического претворения, радость обращения ее фразеологизмов и бытовых оборотов в лирическое, поэтическое, остановленное (вниманием и - для Пушкина прежде всего - памятью) звучание-значение. Когда-то Белинский утверждал, что сама поэзия, то есть в нашем толковании словесное претворение внутренней речи, есть пафос поэзии Пушкина. Тем более что для Пушкина русский язык - это речь, увиденная и созидаемая как бы со стороны, внове, с “точки зрения” речи и мысли французской. В этом плане пушкинская проза - особый феномен памятливого и грамматически удивленного внимания к речевой поэтике не просто как к форме, но как к единственному смыслу душевных переживаний (любовь, дружба, природа... - все это в поэзии производно - для Пушкина - от речевого первоначала).

Но перейду к текстам. Вот несколько отрывков из “Капитанской дочки”:

“Лицо его изображало спокойствие, здоровье и добродушие... Старик слушал меня со вниманием и между тем отрезал сухие ветки. - Бедный Миронов! - сказал он, когда кончил я свою печальную повесть: жаль его, хороший был офицер: и мадам Миронова добрая была дама и какая мастерица грибы солить! А что Маша, капитанская дочка?”

“Я отвечал... Сказал он... Заметил генерал... Я отвечал... Генерал покачал головой...”

“Я умирал от скуки. Время шло.

Разлука с Марией Ивановной становилась мне нестерпимой. Неизвестность о ее судьбе меня мучила. Единственное развлечение мое состояло в наездничестве...”

“Мы приехали к городским воротам; караульные нас пропустили; мы выехали из Оренбурга. Начинало смеркаться. Путь мой шел мимо Бердской слободы, пристанища пугачевского. Прямая дорога была занесена снегом.

Но по всей степи были видны конские следы, ежедневно обновляемые. Я ехал крупной рысью. Савельич едва мог следовать за мною.

У ворот стояло нескольковинных бочек и две пушки”.

“Пугачев посмотрел на меня с удивлением. И ничего не ответил. Оба мы замолчали, погруженные каждый в свои размышления. Татарин затянул унылую песню. Савельич, дремля, качался на облучке. Кибитка летела по гладкому зимнему пути... Вдруг увидел я деревушку на крутом берегу Яика, с частоколом и колокольней. Через четверть часа въехали мы в Белогорскую крепость”.

Не буду дальше множить эти выписки.

Для начала обращу внимание на одну второстепенную, но очень характерную (и в глубоком смысле - определяющую) деталь: “У ворот стояло несколько винных бочек и две пушки” - в точном соответствии с тем, что может заметить человек, проезжающий мимо на бричке. Он не сможет быстро на ходу сосчитать, сколько там бочек, - “несколько бочек”... Число первым взглядом не фиксируется. Зато - “две пушки”, потому что на оружие военные люди обращают в первую очередь свое внимание; но также потому, что два предмета легко сосчитать даже на ходу, мимоездом.

Так начинается отсчет новой (в речи затаенной) судьбы народа. Это - язык (мысль), сменивший риторический взлет на информационную точность, вообще предельную - описательную - информативность слога. Но информативность очень сжатую, уплотненную, где основное - договорено, внутри и на-гора выдано лишь то, что идет в дело, в дело размышления. И еще. Это - точность именно описательная, несколько отстраненная, внимательно прищуренная, то есть точность глаза. Взгляда, брошенного с пролетки, с телеги, с коня и успевающего превратить впечатление - в память. Прямое действие, действие здравого смысла, отступает перед действием запоминания.Так видит вещи читатель Пушкина. Все это скажется еще в будущем XIX века. Скажется исторически. Но это только начало.

Вспомним и другие детали нового - пушкинского - национального - языка.

“Лицо его изображало спокойствие, здоровье и добродушие”: характер, данный вовсе не бесчисленными психологическими деталями, тонкостями и утонченностями, но двумя-тремя резкими мазками, из которых дальше можно развивать все остальные особенности психологии, конечно, в меру наших психологических наклонностей. Достаточно уже этого, невозможно краткого и емкого изображения.

Наконец, вы обратили внимание на невероятное изобилие подчеркнуто простых грамматических форм (как в школьном учебнике): “я поехал”, “он отвечал”, “я показал”... С развернутым многословием и игрой придаточных предложений (см. определение И. Бродского) у Пушкина нет ничего общего. Выявлен только костяк - ствол речи.

Теперь - некоторые мои исходные предположения о речевой идее, затаенной в поэтике Пушкина. (Конечно, это только подступы к теме, только осторожные, предположительные наметки, но я все же решаюсь нечто предположить, поскольку все мы Пушкина хорошо знаем и намеки сумеем сами развернуть, а Пушкиниана наша насчитывает сотни и сотни томов, и я сейчас добавлю одну-две страницы.)

Я думаю, слово Пушкина (в данном случае - прозаическое слово, но в поэтическом наклонении понятое, в тайном “размере” сказанное) - это - еще и уже - совсем не слово какого-то готового речевого жанра, но некое “голое” слово, однако производящее мысль и - потенциально-целостное как возможное произведение. Это та особенность, которую подчеркнул Бродский: “Писатель создает мироощущение”. Пушкин дает набросок, как бы эскиз будущего языка и будущих идей русского XIX века в своей исходной простоте и драматичности. Это ствол, общий для всех сословий, поэтому предельно упрощенный, только подготовленный для языкового многообразия и проявления в сфере культуры. Вот это сопряжение невероятной исходной простотыи рассчитанной возможностибесконечных порождений и есть “порождающая грамматика” в интеллекутальном плане. Но уже у пушкинских истоков эта простота расходится, не тождественна самой себе. С одной стороны, это действительно поэтическая порождающая простота, предельная сгущенность и чреватость поэтической речи. Но с этой простотой сразу же смыкается и странно спорит двусмысленная простота "приказного" языка,впервые порождаемого, но по сути вторичного для всех сословий, когда и простолюдин и придворный должны понимать (и исполнять) речь писца, дьяка, анонимную речь чиновника. Такой чиновничий язык указов и законов все более сближается с исходными речевыми формами, но уже на другом конце речевого спектра - в излучении общегосударственном, в модальности Медного Всадника.Но есть и еще один развилок этой значимой простоты: это русский язык, остраненно- и учебно-упрощенный, услышанный с французского, немецкого, английского речевых берегов и затем мысленно переводимый на свой собственный берег. Русский язык дворянских усадеб.

Тогда возможно говорить о двух полюсах наличной речевой идеи в пушкинском исполнении (в начале XIX века). Один полюс: порождающая грамматика русской внутренней речи, угаданной, условно определяя, - в говоре Арины Родионовны или Емельяна Пугачева, но поэтически выголошенной и синтаксически устроенной как бы извне, с того - европейского - берега. Это зачаток всех возможностей русской поэзии и прозы (реализуемых в течение XIX века). Другой полюс - речь государственная, наднациональная, имперская, выпрямленная от всех синтаксических сложностей, жесткая и крутая, как внешний обруч (также своеобразный способ объединить разные сословия, разные языки), эти два полюса в своем замыкании оказываются некоторым предзнаменованием русской судьбы, русской истории в XIX веке. Для меня речь Пушкина (идея речи в ее пушкинском воплощении) напоминает весеннюю ветку, ветку дерева весной, когда она еще без листьев, но как бы окружена будущей листвой. Примерно так:

Деревья, стряхивая плоть,

Приподымаются слегка

И начинают свой полет

В весну, в листву и в облака...

Сплетенье веток все светлей.

Все тоньше, четче силуэт.

Еще без листьев, но - в листве, -

Листвою света ствол одет...


Вот эта весенняя ветка, еще без листьев, но одетая листвой весны, листвой света, мне кажется, на долгие годы предрекла особенности и противостояние культуры и цивилизации в России. Затаенно, отстраненно личностнаякультура и цивилизация, подчеркнуто анонимная, государственно грамматическая. В этом борении вновь и вновь произрастает простейшая обнаженная ветка - идея русской речи, обнаженная в речи Пушкина. Это не идеи, выраженные в каких-то философских, теологических или других формах, но именно сама речь, понятая как идея (у Пушкина это особенно явно, особенно раскрыто). И только в такой поэтической форме речь может быть отождествлена (в начале века) с идеей национальной. В исходном - пушкинском - воплощении и средоточии.

Теперь - очередное отступление от основной темы, впрочем, необходимое, чтобы точнее очертить ее контекст. Одним из основных героев каждого произведения является воображаемый читатель, слушатель, зритель, изобретаемые и проецируемые автором во-вне произведения, в ум, и слух, и глаз реального читателя, слушателя, зрителя... С точки зрения этого воображаемого читателя, его ушами и его вниманием - в трудном общении с читателем реальным - воспринимается все происходящее в произведении и даже - в этот момент - в окружающем мире.

В живописи или в архитектуре это нагляднее всего. Есть позиция, и расстояние, и угол зрения, в растворе которых зритель видит, воссоединяет воедино живопись импрессиониста, сгущая реальность из хаоса красок;

или воспринимает храмовую икону как часть стены, отделяющей (и соединяющей) время и вечность, различая иконопись взглядом “с того света”, с той стороны “нормальной” перспективы; погружается в иллюзорную реальность постепенно поглощающего его художественного мира картин Возрождения; или когда человек входит в пустоту дома, в пустоту, наполняющую смысл его личной жизни и разумения... Этот феномен проектируемого соавторства - соль искусства, по-разному реализуемая в разные исторические эпохи. Но если в пластических искусствах такое “дистанционное” соучастие зрителя наиболее наглядно, то в литературе, и особенно в поэзии, оно с особой силой раскрывает свой глубинный внутренний смысл. Это я - читатель и слушатель - произношу (внутренней, молчаливой речью) все напечатанные слова, воображаю видимое и прочитанное - с этогорасстояния (расставания) - временного, пространственного, психологического, эмоционального, умственного. И, приближаясь к нашей теме: именно в таком речевом общении и в такой предполагаемой психологической и мысленной дистанции реально строится та идея - речь, о которой мы все время размышляли.

“В ворота гостиницы губернского города NN въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян... В бричке сидел господин, не красавец и не дурной наружности, не слишком толст и не слишком тонок, нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод”... Вся поэтика “Мертвых душ” роковым образом задана и этой интонацией, и - может быть, главное - тем “расстоянием”, той точкой зрения, с которой видится (произносится) все происходящее. Читатель сидит где-то совсем рядом с въезжающим господином (сосед в бричке) и где-то в другом нравственном мире; совсем рядом и совсем отдаленно. Так возникают дву-полярность, объемность читательского видения - с разных изобразительных и речевых позиций. Впрочем, через несколько строк в текст введен еще один угол зрения, уже совсем отстраненный, - мужиков, рассуждающих - лениво и любопытствующе, “...доедет ли бричка до Москвы и Казани”.

Мы обычно улавливаем речевую дистанцию только в сказовом слове, но как раз в сказе все слишком наглядно, не столь интересно и значимо. Не так точно переплетено с всеобщей речевой идеей. Конечно, и в прозе Гоголя поэтика уже слегка сказовая (“сделанная”), уже отошедшая от всеобщего языкового корня. В повестях Пушкина - и, конечно, в его поэзии - связь речевого общения (автор - читатель) с корневой национальной речью-идеей более жестка и органична.

О пушкинской речевой идее XIX века надо еще многое сказать, но сейчас разговор не о Пушкине...

Теперь, минуя существенные промежуточные узлы, перейдем к избыванию пушкинского речевого ядра.

В начале XX столетия русская речь (русская национальная идея) завязывается в новый поворотный узел. Этот речевой сдвиг наиболее предельно сказался в поэтике Велимира Хлебникова, по словам Романа Якобсона - “наибольшего мирового поэта нашего века”.

Вот несколько строф:


Может, я вырос чугунною бабой

На степях у неба зрачка.

Полны зверей они.

Может, письмо я

Бледное, слабое

На чаше других измерений.


Дело ваше, боги,

Что вы сделали нас смертными.

А мы за это пустим в вас

Отравленную стрелку грусти.

Лук здесь.


Русь, ты вся поцелуй на морозе:

Синеют ночные дорози.

Синею молнией слиты уста,

Синеют вместе тот и та,

Ночами молния взлетает

Порой из ласки пары уст.

И шубы вдруг проворно

Обегает, синея, молния без чувств.

А ночь блестит умно и черно.


Я ведал, что черные Веды,

Коран и Евангелие,

И в шелковых досках

Книги монголов…


Из праха степей,

Из кизяка благовонного,

Как это делают калмычки зарей,

Сложили костер,

И сами легли на него -

Белые вдовы в облако дыма скрывались,

Чтобы ускорить приход

Книги единой,

Чьи страницы - большие моря,

Что трепещут крыльями бабочки синей,

А шелковинка-закладка,

Где остановился взором читатель, -

Реки великие синим потоком...


С коз

Буду писать сказ

О прелестях горной свободы.

Их дикое вымя

Сосет пастушонок,

Где грозы скитаются мимо

В лужайках зеленых,

Где облако мальчик теребит,

А облако - лебедь,

Усталый устами.

А ветер,

Он вытер

рыданье утеса

И падает с ветел

Выше откоса.

Ветер утих. И утух.

Вечер утех

У тех смелых берез...


Так можно продолжать до бесконечности... Не думаю “разбирать” эти строки, чтобы вылущить из них речевую идею - национальную идею России в начале века. Просто я хотел ощутить само движение речи, дать звучать хлебниковскому языку. Кстати, я не ощущаю Хлебникова “наилучшим поэтом века”. Больше мне близки Блок, Мандельштам, Пастернак, Цветаева... Но поэт Хлебников - сочинитель самих этих начал столетия; его предмет и единственный пафос - речь-время,предвещающее судьбу. Именно в таком повороте Велимир насущен в наших размышлениях.

После того как мы вслушаемся, как бы “прокрутим через слух” слова Хлебникова-поэта, становится ясной и может быть понята в русле того, о чем я сегодня говорю, основная поэтическая “идея” Хлебникова: “Вся полнота языка, - пишет он, - должна быть разложена на основные единицы “азбучных истин”. И тогда для звуковеществ может быть построено что-то вроде закона Менделеева или закона Мозли, последней вершины химической мысли. Если вы находитесь в роще и видите дубы, сосны, ели; сосны с холодным, темным, синеватым отливом, красную радость еловых шишек, голубое серебро березовой чащи там, вдали. Но все это разнообразие листвы, стволов, веток создано горстью почти неотличимых друг от друга зерен. Весь лес речи в будущем поместится у нас на ладони. Слово-творчество есть взрыв языкового молчания, глухонемых пластов языка”.

И в заключение еще один отрывок.


«Длинная шея лебедя напоминает путь падающей воды;

Широкие крылья - воду, разливающуюся по озеру.

Глагол “лить” дает лебу -проливаемую воду,

а конец слова - “ядь” напоминает черный и чернядь (название одного вида уток). Стало быть, мы можем построить дополнительный язык к уже существующему - “небеди”, “небяжеский” и т.д.... Если взять одно слово, допустим, - чашка, то мы не знаем, какое значение имеет для целого слова каждый отдельный звук, но если собрать все слова с первым звуком “ч” - чаша, череп, чан, чулок, то все остальные звуки друг друга уничтожат, и это общее значение многих слов и будет значением “ч”: сравнивая эти слова на “ч”, мы видим, что все они означают одно тело в оболочке другого. Ч - значит “оболочка”. Заумный язык перестает быть заумным”.

Велимир Хлебников оказался русской национальной идеей начала века (ее аналог - многоречье регионов и социальных страт России в окопах первой мировой войны, праязык возникающего многомиллионного люмпена) благодаря почти патологической чуткости к языковым сдвигам, благодаря поэтическому слово- и времятворчеству. Смысл этой идеи-речи-судьбы очень трудно (но возможно) угадать, понять (поймать) разумом. Эта идея, действенная (как идея) на кратчайший срок (три-четыре года), разрушительная и созидательная - разрушающая и одновременно впервые созидающая тысячелетний российский язык. И этот смысл, глубоко значимый (в нашей речи) до сих пор, есть одновременность всех времен русской истории, всех пластов русской речи, одновременность всех сфер сознания, пережигающих - встречаясь - друг друга. Если для Пушкина плавно возникающий русский язык (очищенный в порождающей грамматике) - это форма (тигль) эволюционного, постепенного развертывания его исторических возможностей, то Хлебников (или вся русская языковая стихия десятых годов XX века?) пытался утопически соединить, внеграмматически (может быть, точнее: в синтаксисе и семантике корнесловий и смыслов) сплавить прошлое - настоящее и будущее языка (истории? судьбы?). Церковнославянские, древнеславянские, общеславянские, индоевропейские, пушкинские и гоголевские корни и ветви языка и будетлянские (!) неологизмы (“небеди...”) переплавлялись в нечто единое и - на момент - целостное. Резкие обрывы ритма и мгновенные переходы от размера к размеру, от одного интонационного строя к другому происходили в пределах одного стихотворения, даже - одной строфы. Возникает какая-то “вселенская смазь”, в которой смыты грани, разбиты (и вновь выстроены) мостики разных речевых и психологических эпох. Обнаруживалось (очень краткосрочно, дальше пришел Платонов) некое вневременное, всевременное, то есть только возможное, - русское слово, русское сознание. Это не только особенность хлебниковской поэтики, это замысел века в его роковом начале, вне явных и ограниченных идеологем - коммунистического или религиозного плана. Только где найдется та Кассандра, что могла бы вычленить эту заумь?

Если образ речевой идеи Пушкина - весенняя голая ветка, одетая листвой света, то образ речи-идеи, угаданной Хлебниковым, - это трагический образ костра. В огонь идет все древесное - и сухие дрова, и живые столетние деревья, и корни, и ветки, и зеленая и жухлая трава. Огонь спаливает (и сплавляет) всю эту древесность в нечто цельное - красное, белое, пепельное... Все индивидуальное сгорает, на миг вспыхивая неповторимой искрой. Вспыхивая и сгорая в неуловимом тождестве времен и речений (другое воплощение этой речевой стихии - Бабель “Конармии”). Целостность разрешается уничтожением уникальности и единственности. Новые сгорающие ветви (речения) каждый раз превращаются в новые - своеобычные - языки пламени: вновь и вновь исчезают в речевом костре.

Вот перед нами выраженная вне идеологически выверенных поджигательных речей Ленина или Троцкого, вне семинарской пепельной логики Сталина и даже вне прозрений Николая Бердяева - внутри самой речи скрывающаяся трагедия нашего времени, как она была таинственно загадана в начале века. Вскоре вся эта таинственность испарилась и тайная свобода скучно и страшно обернулась явным рабством (смотри дневники Блока последних лет жизни). Это - попытка в одном костре, одном пламени переплавить (для Хлебникова вновь - искрами - породить!) все исторические речевые слои, все формы классового, сословного, теоретического, философского (философски выявленного) сознания и действия. Да, речевая идея XX века - это именно трагедия языка (мысли, истории), со всеми ее аристотелевскими определениями. Вначале были Ужас и Сострадание, быстро испепеленные в дешевом кровавом фарсе. Но исходная хлебниковская речевая идея (словленная в нерасторжимом словесном слитке “Время - мера мира”) катарсисам вошла в глубь национального сознания, сосредоточилась и сохранилась как насущный “годовой круг” в древе российских судеб. Впрочем, сила этого предсказанья в том, что оно навеки остается пред-сказаньем, вечным кануном. Когда его пытаются социально “воплотить”, то... Но - не надо о страшном.

Третий узел русской речевой идеи - Андрей Платонов. (Опять же я говорю о каком-то почти гротекскном воплощении этой идеи, но не о размытой - во многих именах - тенденции.)

Напомню несколько отрывков из “Котлована”. Собственно, здесь выбор неограничен. Каждая фраза единственно представительна и в речевом плане - решающа.

“В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего существования. В увольнительный документ ему написали, что он устраняется с производства вследствие роста слабосильности в нем и задумчивости среди общего темпа труда...”

“Вощев захватил свой мешок и отправился в ночь. Вопрошающее небо светило над Вощевым мучительной силой звезд, но в городе уже были погашены огни: кто имел возможность, тот спал, наевшись ужином. Вощев спустился по крошкам земли в овраг и лег там животом вниз, чтобы уснуть и расстаться с собой. Но для сна нужен был покой ума, доверчивость его к жизни, прощение прожитого горя, а Вощев лежал в сухом напряжении сознательности и не знал - полезен ли он в мире, - или все без него благополучно обойдется? С неизвестного места подул ветер...”

“Его пеший путь лежал теперь среди лета, по сторонам строили дома и техническое благоустройство - в тех домах будут безмолвно существовать доныне бесприютные массы...”

“Женщина сидела у открытого окна с ребенком на коленях и отвечала мужу возгласами брани”.

“Через десять или двадцать лет другой инженер построит в середине мира башню, куда войдут на вечное счастливое поселение трудящиеся всей земли... Какое тогда будет тело у юности и от какой волнующей силы начнет биться сердце и думать ум? Прушевский хотел это знать уже теперь, чтобы не напрасно строились стены его зодчества; дом должен быть населен людьми, а люди наполнены той излишней теплотой жизни, которая названа однажды душой...”

“Некоторое время он посидел в глубине (котлована. - В.Б.); под ним находился камень, сбоку возвышалось сечение грунта и видно было, как на урезе глины, не происходя из нее, лежала почва. Из всякой ли базы образуется надстройка? А если производство улучшить до точной экономии, то будут ли происходить из него косвенные, нежданные продукты?”

“...Социалист Сафронов боялся забыть про обязанности радости и отвечал всем и навсегда верховным голосом могущества:

  • У кого в штанах билет партии, тому надо беспрерывно заботиться, чтоб в теле был энтузиазм труда. Вызываю Вас, товарищ Вощев, соревноваться на высшее счастье настроения...”

“Мы должны каждого бросить в рассол социализма, чтобы с него слезла шкура капитализма и сердце обратило внимание на жар жизни вокруг костра классовой борьбы и произошел бы энтузиазм!”

"В полдень Чиклин начал копать для Насти специальную могилу. Он рыл ее пятнадцать часов подряд, чтобы она была глубока и в нее не сумел бы проникнуть ни червь, ни корень растения, ни тепло, ни холод и чтобы ребенка никогда не потревожил шум с поверхности земли..."

Вдумаемся в эту чудовищную стилистическую (человеческую) несообразность, исполненную все же высокой поэзии.

Почти хайдеггеровский идеал. Бытие, целиком избывшее себя в речи. Но одновременно - речь, утратившая (бытийные) корни и перестающая что-либо означать. Дальше - тишина...

Краткосрочная мощь хлебниковской речевой утопии - костер времен и языковых корней - обернулась странной немощью. Обломки слов, брошенные в огонь, никак не сгорают, уродливо распадаются, вновь механически стягиваются, порождая тлеющее, страшное “перекати-поле”, оторванное от родной почвы, долго блуждающее в миллионах голов.

Направшивается уже не образ костра, но образ городской свалки. Чего только там нет, от старинных узорных кресел до всяческой сиюминутной дряни.

Или так: по ту сторону простого стекла (социалистической идеологии) возникает действительно чудовищная амальгама (“ну-ка, зеркальце, скажи...”) взаимоуничтожающих друг друга языков.

Это безмерно разбухший во фразеологизмах большевистских газет и подчистую обесцвеченный чиновничий язык (вспомните, что я говорил о Пушкине). Вне этого языка мыслить, а тем более говорить, нельзя, на этом языке мыслить невозможно.

Это высокий поэтический язык, взвинченный в болезненную риторику. Сохранивший лишь отблеск державинской интонации.

Это язык строго научных (даже технических) трактатов, точное руководство к деловым процедурам, невозможным к исполнению в абсурдах котлованного строительства.

Это собственно платоновские (индивидуальные, неповторимые) обороты, которые, вырываясь наружу и вступая в соприкосновение с иными речевыми жанрами, мучительно теряют свою своеобычность, перекрываясь чужими словами. Платонов - это как бы “перевернутый Хлебников”. Трудное, многовековое разнообразное хлебниковское словотворчество на глазах (в ушах) обращается в сочетание расхожих слов-словечек и бытовых фразеологизмов.

Короткие, клюющие идеи быстренько обрываются, отрезаются в одном, другом, третьем месте. Идеи совсем короткой жизни, но, соединяясь - в мыслях Вощева, или Чиклина, или Прушевского, - они создают ощущение трагического продолжительного орущего молчания. Земля и небо, тело и душа перемалываются в нечто нечленораздельное. Любая самая стойкая речь, проходя через “ушко” речи газетной, теряет свою собственную природу. Теряет не вчуже, но наглядно оживая и погибая в нашем сиюминутном сознании.

Я думаю, что когда человек XXI века захочет наиболее точно узнать о сути наших семидесяти лет, то не надо приводить тексты трактатов, речей, указов или какие-то статистические факты, надо просто прочитать “Котлован” (или “Чевенгур”) Платонова. Это будет отчетом, самым полным и “идеологически выдержанным”, о русской речевой идее, о национальной трагедии, о стилистической трагедии человека, думающего по-русски в 1917-199... годах. Человека, задумывающего эти годы.

Речевая идея Платонова (или скажу так: русская судьба, воплощенная в волапюк сталинской России) - это не пародия, не ирония, даже не отрицание русской действительности революционных лет, это переживание социальной утопии как осуществившейся.Осуществившейся в той единственной форме, которая всегда в настоящем; не в форме социальных институтов или экономических реалий, но - в форме языка. Это не прорицание светлого будущего; это светлое будущее, которое уже налично, и наглядно, и оглашено из громкоговорителей 20-х - 30-х годов, голосом радиостанции имени Коминтерна - этой реальной вавилонской башни строителей котлована. Все социальное, личное, психологическое подчистую всохло в газетный язык, и в этом языке, в этом одномерном бытии фразеологизмов бытуют “на вечном счастливом поселении” (лагерь или ссылка?) люди нового общества.

В этом раструбе, в этом абсурде громкоговорителя живет, пытается взвинтить радость и углубляет ужас грустный медиум новой речевой идеи - Андрей Платонов.

Иосиф Бродский очень точно, хотя и в другом несколько повороте, сказал о Платонове так:

“Язык прозы Платонова заводит русский язык в смысловой тупик или - что точнее - обнаруживает тупиковую философию в самом языке... Наличие абсурда в грамматике свидетельствует не о частной трагедии, но человеческой расы в целом... Платонов отнюдь не был врагом этой утопии, режима, коллективизации и проч.... Он писал на языке этой утопии, на языке своей эпохи; а никакая другая форма бытия не детерминирует сознание так, как это делает язык... (выделено мною. - B.Б.). Платонов подчинил себя языку эпохи, увидев в ней такие бездны, заглянув в которые однажды, он уже более не мог скользить по литературной поверхности, занимаясь хитросплетениями сюжета, типографскими изысками и стилистическими кружевами... В случае Платонова речь идет не о преемственности или традициях русской литературы, но о зависимости писателя от самой синтетической (точнее: не-аналитической) сущности русского языка, обусловившей... возникновение понятий, лишенных какого бы то ни было реального содержания... Платонов говорит о нации, ставшей в некотором роде жертвой своего языка, а точнее - о самом языке, оказавшемся способным породить фиктивный мир и впавшем от него в грамматическую зависимость”.

Осмысленная Платоновым речевая идея на долгие десятилетия определила сознание и судьбы человека, говорящего по-русски. До самого конца XX века.

Это идея языка, вытеснившего действительность и радостно продолжающего ее вытеснять. Но этот язык - в столкновении невозможных речевых жанров - аннигилировал и свою собственную речевую самобытность. Речь, избавившись от тяжести “самовитого слова” (Хлебников!), освобожденно сбросила всякую духовную ответственность, укорененную только в личной внутренней речи. Внутренней речи (ни ее семантики, ни ее синтаксиса) больше не стало. Не стало у нации как целого. Возможно ли это избыть?

В заключение - Иосиф Бродский.Мне кажется, что в поэзии Иосифа Бродского (и - в других поворотах - многих поэтов этого времени - интересно, что чаще всего именно ленинградских) возникает новый узел речевой идеи, узел речевой русской судьбы к началу века XXI-го.

Звучащие далее строки Бродского, так же как до этого строки Хлебникова или Платонова, мне нужны будут не для “доказательства” своих тезисов и не для “иллюстрации”, но для того, чтобы читатель окунулся в стихию речи, ощутил ее внутренний смысл, чтобы мы смогли вместе размышлять о нашей судьбе, слышимой по-новому. Находясь не рядом с нашей речью, но - внутри ее.

Сначала те прозаические строки, что близки моему пониманию “речевой идеи”.

"Только если мы решили, что “сапиенсу” пора остановиться в своем развитии, следует литературе говорить на языке народа. В противном случае народу следует говорить на языке литературы".

“Поэзия, будучи высшей формой словесности, представляет собой, грубо говоря, нашу видовую цель” (Иосиф Бродский. Нобелевская лекция. 1987)

Теперь - стихи.


Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,

дорогой, уважаемый, милая, но неважно

даже кто, ибо черт лица, говоря

откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но

и ничей верный друг вас приветствует с одного

из пяти континентов, держащегося на ковбоях;

я любил тебя больше, чем ангелов и самого,

и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;

поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,

в городке, занесенном снегом по ручку двери,

извиваясь ночью на простыне -

как ни сказано ниже по крайней мере, -

я взбиваю подушку мычащим “ты”

за морями, которым конца и края,

в темноте всем телом твои черты

как безумное зеркало повторяя.


Деревянный Лаокоон, сбросив на время гору с

плеч, подставляет их под огромную тучу. С мыса

налетают порывы резкого ветра. Голос

старается удержать слова, взвизгнув, в пределах смысла.

Низвергается дождь: перекрученные канаты

хлещут спины холмов, точно лопатки в бане.

Средиземное море шевелится за огрызками колоннады,

Как соленый язык за выбитыми зубами.

Одичавшее сердце все еще бьется за два.

Каждый охотник знает, где сидят фазаны, - в лужице - под лежачим.

За сегодняшним днем стоит неподвижно завтра,

как сказуемое за подлежащим.


...Эволюция - не приспособление вида

к незнакомой среде, но победа воспоминаний

над действительностью. Зависть ихтиозавра

к амебе. Расхлябанный позвоночик

поезда, громыхающий в темноте

мимо плотно замкнутых на ночь створок

деревянных раковин с их бесхребетным, влажным,

жемчужину прячущим содержаньем.


И - это еще пригодится - Марина Цветаева:


Я этого не хотел.

Не этого. (Молча: слушай!

Хотеть - это дело тел,

А мы друг для друга - души

Отныне...) - И не сказал

(Да, в час, когда поезд подан,

Вы женщинам, как бокал,

Печальную честь ухода

Вручаете...) Может, бред?

Ослышался? (Лжец учтивый,

Любовнице как букет,

Кровавую честь разрыва

Вручающий...) Внятно: слог

За слогом, итак - простимся,

Сказали вы? (Как платок,

В час сладостного бесчинства

Уроненный...)...


Теперь есть во что вдуматься.

Но для разгона - два уточнения: об особом значении “Темы Бродского” в целостном контексте моих размышлений, в целостном понимании русской национальной идеи как идеи речевой.

Прежде всего размышление над исполнением “речевой идеи” в поэтике4 Иосифа Бродского как бы вбирает в себя все остальные мои наблюдения. Можно сказать так: в собственном смысле слова национальная идея здесь не только впервые явно осознается как идея речи, но и впервые “не нуждается” в иных - идеологических - прикрытиях или способах высказывания, формах воплощения. Когда я говорю - впервые, - я имею в виду не только непосредственно Бродского, но ту речевую и поэтическую интуицию, что свойственна поэтам конца XX века. По-своему этот поворот отчетлив в стихах Александра Кушнера, по-своему - в листах Всеволода Некрасова, по-своему, - в замечательной поэзии Александра Величанского. Я назвал лишь несколько имен, мне лично наиболее близких, и - это также существенно - наиболее отличных друг от друга и как раз в своем отличии позволяющих уловить целостный спектр речевых устремлений, очертить не сводимую к личным особенностям объемность новой речевой - национальной - идеи.

Конечно, русская национальная идея проговаривалась о своей речевой (не “идеологической”) природе в поэтике Пушкина, или в поэтике Хлебникова, или в поэтике Платонова с такой же - иногда более острой - определенностью и резкостью. Но было одно решающее отличие. До конца XX века по самому историческому своему смыслу собственно речевая (синтаксическая и семантически значимая) идея должна была оборачиваться своей идейной (а не чисто эстетической) стороной - в формах неких "идеологем", пусть очень широкого и всеобъемлющего толка. Это относилось к самой сути российской речевой идеи - в тех ее узловых сгущениях, что были характерны для века XIX-го и начала XX века. Так, чтобы оказаться ближе к нашему времени: поэтика Хлебникова оборачивалась утопией некоего грядущего “Людестана”, соединяющего людей и речения различных эпох русской истории; в поэтике Платонова (в первую голову “Котлована” и “Чевенгура”) органичен был оборот идеи-речи - в ужас и отчаянье (и соблазн) взаимоаннигиляции социальных фразеологизмов. Но раньше всего - индивидуальных речений.

В современной речевой идее - в ее современном витке - сам идейный пафос речи заключен в отрицании собственно идеологических трансформаций, в осознании исторического национального смысла “речи как таковой”. В осознании ее - настоящей, не будущей - формы. Это уточнение (развивать его нет времени, да это и был бы иной предмет разговора) крайне существенно для точного понимания речи-идеи в моем истолковании. Особенно для понимания речевой идеи Иосифа Бродского. Повторю сказанное несколькими страницами раньше: идея-речь есть, по моему разумению, всеобщая форма бытия национальной идеи... в той мере, в какой это всеобщее сосредоточено в особенном речевом и национальном пафосе XX века, точнее, в его “впадении” в век XXI-й.

Теперь - второе уточнение. Для меня “Бродский” - это, в отличие от Пушкина, Хлебникова или Платонова, не столько замкнутый итогкакого-то речевого сдвига “национальной идеи”, сколько ее исходные симптомы, предзнаменования. Это не завершение, но начало новых языковых смыслов. Поэтому по отношению к поэзии Иосифа Бродского хотелось с новой силой подчеркнуть: то, что последует ниже, - это ни в какой мере не литературоведческий или чисто филологический анализ, это не разговор о поэтике в узком смысле; это - обнаружение тех форм современной речи и современного мышления (в поэзии особенно откровенно высказанных, оборачивающих “внутреннюю речь” в печатный текст), что несут в себе предсказание будущей национальной судьбы, причем предсказание, сформулированное как замысел(идея) индивидуальной деятельности, национально “обобщенной”. Я решил это еще раз подчеркнуть, поскольку в моем разговоре о Бродском будут детали, которые легко принять за подробности филологические, но скорее уж это подробности социальные, а точнее - культурологические. С сохранением того жанра свободных первоначальных предположений, о котором я предупредил в самом начале.

Именно и в первую голову Бродский значим в наших размышлениях еще и потому, что он сам отстраненно осмыслил свою поэтическую работу. Осмыслил, то есть раскрыл ее преимущественно речевой смысл.Бродский подчеркнуто отделил свою поэтику от вне-речевых “идеологем”. И в этом отделении увидел свою и своего поколения идею. Даже - национальную русскую идею конца века.

Впрочем, к делу.

Если попытаться дать наиболее краткое определение национальной идеи-речи, как она воплощена в поэзии (и поэтике) Иосифа Бродского, то возможно перефразировать одно определение Романа Якобсона. В своих ранних работах, и особенно развернуто в статье “О чешском стихе...”, Р. Якобсон определяет поэзию Владимира Маяковского как поэзию “выделенных слов по преимуществу”. Так вот, перефразируя эту (на мой взгляд, очень точную) мысль, я бы сказал, что поэзия Иосифа Бродского есть поэзия выделенных синтаксических оборотов и фигур по преимуществу.Здесь сказано почти все, что мне надо будет сказать о Бродском и о русской национальной идее на грани XX и XXI веков. Но, конечно, афоризм этот необходимо развернуть, изложить последовательно.

Начну с одного, достаточно внешнего, но существенного признака. Бродский доводит до гиперболического поэтического приема ту стилистику русской речи, которую он сам подчеркнул в статье о Сергее Довлатове. Помните: “Мы нация многословная и многосложная, мы - люди придаточного предложения, завихряющихся прилагательных. Говорящий кратко, тем более - кратко пишущий, обескураживает и как бы компрометирует словесную нашу избыточность...” Почти каждое стихотворение Бродского - одноневозможно разветвленное предложение, как по лекалу изогнутое в сложнейших поворотах: сложносочиненных и сложноподчиненных. Так, первый из приведенных мной стихов (“Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря”) - это одна фраза, одно тщательно оркестрованное высказывание, длящееся шестнадцать строк, с подчеркнутым синтаксисом: запятыми, тире, точками с запятой; с резко осмысленным отсутствием заглавных букв в начале каждой строки и строфы. Даже в тех стихах, в которых появляются редкие точки, они обычно свивают свои гнезда где-то в середине строк и ощущаются как “усиленные” запятые, не обрывающие, но усложняющие и дополнительно ритмизирующие подчеркнутую континуальность поэтического высказывания.

Уже из этой почти утрированной особенности следует вторая, наверно, еще более ключевая. Это предельно жесткая выделенность переносов. Значительная часть строк “кончается” ритмически, не заканчиваясь синтаксически, перенося окончание фразы - или опять-таки только ее замедленность в скоплении запятых, тире и т.п. - на следующую строку. Тем самым под ударение рифмы и ритма ставится нечто промежуточное, преходящее, лишь фразеологически (синтаксически, а не семантически) значимое. Почти все строки (особенно в поздних стихах Бродского) требуют - одновременно - перевести дыхание, сделать остановку (ритмическую, но и - смысловую) и - столь же настоятельно - требуют продолжить мысль, предложение, высказывание. В тех пустотах, где строка поэтически обрывается, она - синтаксически - не может оборваться. Обрыв и перенос только подчеркивают (с какой целью?) ее непрерывность. Несмотря на диктат ритма.

...дорогой, уважаемый, милая, но неважно

даже кто, ибо черт лица, говоря

откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но

и ничей верный друг...

Иногда - и это очень важно в плане... национальной идеи-речи конца XX века - неоконченная фраза вообще не кончается, уходя во внепоэтическое время и пространство, в какой-то странный хронотоп (см. М.М. Бахтина). Подразумеваемое слово так и не произносится, тем самым становясь гораздо более многозначным, вариантивным...


...я взбиваю подушку мычащим “ты”

за морями, которым конца и края (? - B.Б.),

в темноте...


Нет нужды договорить “конца и края нет”. Во-первых, это молчаливо, фразеологически выговаривается само собой, а во-вторых, такой обрыв в никуда дополнительно нагружают конец и край, которые уже не нуждаются

в никаких малозначащих “нетях”. Хотя в плане звукового повтора это “нет” затаено “в темноте”...

Эти обрывы в никуда, эти непроизносимые переносы с годами все нарастают в поэзии Бродского.

Вот - для убедительности - из другого, полностью мной приведенного стиха:


Деревянный Лаокоон, сбросив на время гору с

плеч...


налетают порывы резкого ветра. Голос

старается удержать слова...


Кстати, некоторые “бродские” переносы:

гору с

плеч

или

не ваш, но

и ничей, -



уже вырываются за пределы обычных поэтических приемов, столь частых (конечно, не столь же частых, как у Бродского) в поэзии Пушкина, и обращают синтаксический знак в некий смысловой, дополнительно нагруженный элемент стиха. Все время - пусть молчаливо - звучащий на кончике языка.

Когда в движении сбрасывания горы “с...” (плеч) возникает незаконная пауза, то гора сбрасывается “вообще” (в возможности) - не только с плеч, но с чего угодно, неважно с чего... - со спины, с шеи, из мысли... Здесь, по сути, снова - обрыв не только перед следующей строкой, но и в каком-то бесконечном прямом продолжении этой строки.

Не буду множить примеры, хотя занятие это очень увлекательное.

Сам начинаешь видеть новые смысловые и поэтические повороты в знакомых (как будто знакомых) строфах.

Сейчас обращу внимание еще на один момент и перейду ближе к моим основным сюжетам... к речевой идее в канун XXI века.


Северо-западный ветер его поднимает над

сизой, лиловой, пунцовой, алой

долиной Коннектикута. Он уже

не видит...


И -


все, что он видит... городки

Новой Англии...

(“Осенний крик ястреба”)


Переносы, в которых читатель отталкивается от повисшего на обрыве строки “над” или от “городков”, напряженно ждущих уточнения - “Новой Англии”, - это сдвиг синтаксиса, также неоднократно - в разных вариантах - повторяемый Бродским. Этот отрыв от неотвратимого продолжения позволяет заторможенно совместить абстрактный и конкретный планы поэтического синтаксиса. В той мере, в какой “над” обрывает, прекращает строку (и ждет закрепления рифмой), - это некое абстрактное “над”. Неважно над чем; существенно, что - поднимая, и даже существенно, что неизвестно, над чем поднимая. Бездна от такой неизвестности только увеличивается. Но строка все же неуклонно и уточненно продолжается - над “сизой, лиловой, пунцовой, алой долиной”. И чем скрупулезнее - зрительно и мысленно - это уточнение, чем конкретнее и синтаксически непрерывнее движение строки, - тем резче разрыв (и эхо) с “абстрактным планом” осеннего ястребиного крика. Так же и с “городками”. Это (на “городках” строка завершена) - городки вообще. Выход к целостному образу Города. И это (строка непрерывна и конкретна: “городки Новой Англии”) - точная локализация места и времени. По-разному, но вся поэтика Бродского осуществляет это сопряжение и поэтически подчеркнутое отталкивание абстрактно-мыслительного плана - и плана конкретно-эмоционального, даже - зачастую - этнографического.

Пока остановлюсь. Много еще “несущих синтаксических конструкций” можно подметить в поэтике Иосифа Бродского, значимых в нашем культурологическом предположении, но пора остановиться. Прекрасно понимаю, что на эти немногие и частные наблюдения я сейчас нагружу слишком тяжелую аналитическую ношу, но в конце концов не о Бродском моя речь (но - о речи-идее). Кроме того, мне всегда кажется, что внимательное чтение, произношение и слышание стихов поэта и общая интуиция автора и читателя позволят читателю (в данном случае - читателю моей статьи) быстрее и согласнее подойти к общим выводам. Впрочем, в своем аналитическом схематизме я еще введу некоторые новые детали синтаксических открытий поэтики Бродского.

Итак, вслушиваясь в поэтическую речь Бродского, возможно увидеть (конечно, это сложный процесс, включающий и замедленную рефлексию) такие основные моменты, выводящие в план национальной (русской) идеи-речи.

...Прежде всего, это два синтаксических строя в одном поэтическом высказывании. Первый план: непрерывное, подчеркнуто непрерывное движение сложносочиненной и сложноподчиненной речи, с выделенными порогами сочинений и подчинений, с культом запятых и тире, набирающих все более резкое семантическое значение. Это непрерывное движение (до отдаленной точки) необходимо все время сохранять в памяти и в мысли, и, чтобы не потеряться в этом сложнейшем синтаксисе, приходится его мысленно отделять от текста и постоянно как бы - извне - наводить на чистую семантику. Второй план, вторая проекция синтаксиса - его жесткая ритмическая и отсекаемая рифмами, строго грамматически - невозможная пунктуация. Поэтически эти фрагменты отделены четкой цезурой, в самых, казалось бы, неподходящих местах. В этом плане речь и мысль Бродского - телеграфно краткая (с пропусками подразумеваемых слов и оборотов), речь - по-европейски, по-английски сжатая и упрощенная. Хотя - смотри план первый... Читатель - вслед за поэтом - сознательно и - снова подчеркну - извне, почти “учебно” - строит синтаксис своей непрерывной речи из твердых и поэтически открытых в молчаниефрагментов, атомов. Лаконичность и твердость синтаксической фрагментации (усиленной ритмом, рифмой, звуковым повтором) только взвинчивают ощущение непрерывной мысли. И обратно: забывший о точках речевой поток дополнительно остраняет ритмические остановки и обрывы. Это - как река, усугубляющая свое вольное течение, обрушиваясь через пороги, водопады и водовороты. Стих (мысль, чувство, память) поэта и читателя соединяет русскую многоречивость и британскую сдержанность и формальность речи. Аналитический и синтетический строй языка и компрометируют, и поддерживают друг друга.


Там была бы Библиотека, и в залах ее пустых

я листал бы тома с таким же количеством запятых,

как количество скверных слов в ежедневной речи,

не прорвавшихся в прозу. Ни, тем более, в стих.

(“Развивая Платона”)


Культ “запятых” (это - для примера) прорвался в речь и стих Иосифа Бродского, хотя постоянно оборачивается культом ритмических “точек”.

Повторю еще раз: два синтаксических плана, разумно и заторможенно дополняющих (то есть предполагающих и отрицающих) друг друга, позволяют, точнее, требуют сознательного построения и запоминания своей речи извне ее непосредственного течения. Речь и мысль Бродского - это выявленная наружу и врученная читателю “порождающая грамматика”. Читатель (может быть, каждый русский человек в современном открытом мире?) должен заново создавать свой родной язык, как иностранец, его впервые изучающий в пустотной опалубке синтаксических и вообще грамматических форм.

Теперь возможно еще более приблизить наше понимание поэтики Бродского (и - совсем в ином смысле - поэтики Вс. Некрасова или Ал. Величанского, или Ал. Кушнера, но, к сожалению, сейчас нет возможности говорить об этом детально) - к собственно идейнойопределенности,

Пойду пласт за пластом.

Два выделенных выше синтаксических плана и игра между ними имеют еще один дополнительный смысл. Я уже говорил, что синтаксическая (хотя запрещенная “нормальным” синтаксисом) разорванность непрерывных предложений - в цезурах ритма и рифмы - создает странное сопряжение абстрактного (чисто рефлективного) и подчеркнуто конкретного движения мысли. Вспомните хотя бы, если верить рифме, крик ястреба, “поднятый над..."(неизвестно над чем, просто - поднятый) и - если верить прозаическому синтаксису - поднятый очень конкретно - “над сизой, лиловой, пунцовой, алой долиной Коннектикута”... Таких оборотов бесчисленное множество, - читатель сам приведет новые и новые примеры. Видение и особенно слышание, мгновенное и замкнутое в настоящем времени, и - одновременно (?) - размышление, воспоминание, имеющее лишь формальный (“над”... “но”... “хотя”...) характер. Эта двуосмысленность синтаксиса, соединение его конкретной определенности и формальной пустотности, проникает из синтаксиса в семантику стиха, преображая самые обычные бытовые смыслы. Чтоб не ходить далеко, в том же стихотворении “Ниоткуда с любовью...” твердая и тоскливая определенность адресата сочетается с неким “общим местом”, всячески подчеркнутым: “... дорогой, уважаемый, милая, но неважно //даже кто, ибо черт лица, говоря//откровенно, не вспомнить уже, не ваш, но// и ничей...”

Здесь, и в “Деревянном5 Лаокооне”, и в иных стихах Бродского, вершит свое дело его же максима: “Эволюция - не приспособление вида к незнакомой среде, но победа воспоминаний над действительностью” с учетом всяческого, иногда также победного, сопротивления с позиций действительности вот этой реальности, очень четко, видимо и слышимо воплощенной, вещной.

Зараженная (или заряженная?) двуплановым синтаксисом семантика также становится формальной, опустошенной, некой возможной формой, ждущей своего конкретного наполнения. В воспоминании детали исчезают, даже черт лица не различить, даже пол неясен, но зато есть сила преображения и тоска по ясности вещей, по видимому виду, по слышимой речи. Вообще “воспоминание о настоящем” - это почти синоним поэтической речи Бродского, это его способ превращения эмоции - в мысль.

Следующий пласт “речевой идеи” русского языка в исполнении Бродского. Я уже не раз говорил, что речевая идея всегда обнаруживается в поэзии (шире - в поэтике) за счет явного взимообращения внешнего коммуникативного языка, так сказать, социального общения, и - “внутренней речи”6 с ее особым синтаксисом и семантикой. Но если у Хлебникова и - в другом повороте - у Платонова ведущей стороной этого обращения был план семантический: словотворчество и корнесловие - у Хлебникова; борение расхожих фразеологизмов и их утопического, соблазнительного и губительного внутреннего смысла - у Платонова, то в контрапункте Бродского партию ведет синтаксис. Семантически все слова обычны и расхожи; здесь внешний язык побеждает; смыслывытесняются значениями. Зато синтаксис поэтической речи приближается, как мы только что предположили, к синтаксису речи внутренней (одновременность разновременных временных форм, погружение в нети речевого субъекта и т.д.); причем этот смысловой синтаксис выворочен наружу, представлен как грамматически значимая форма стилистической и семантической возможности разных значений того же слова (а это и есть его смысл).

Этот момент очень существен в идейном плане. В нем подчёркнута внеидеологичность (внесемантичность) новой российской речевой идеи в канун XXI века. Сам замысел этой идеи - в идейной пустотности, в возможностной и недействительной смысловой нагруженности, внешне всегда воплощенной в системе текучих значений. Это - несодержательный, “будетлянский”, уже состоявшийся диалог культур и смыслов (см. В. Хлебников), но - некая синтаксическая опалубка, матрица возможного диалога, независимая от содержания (в каких-то пределах, конечно), но позволяющая индивиду свободно владеть своим словом и мыслью, освобождаться от внешней их заданности - идеологической, экономической, узкосоциальной. “Мой дом - моя крепость” - “Я - хозяинсвоего слова” (и в узком и в более глубоком значении).

Речь становится идеей, не сращиваясь с какой-то однойсодержательной идеей, идеологией и тем паче - мессианской идеологемой. Речь Бродского не нацелена в будущее (“светлое”; “всечеловеческое”;

“искупительное”; духовное...), но накрепко укоренена в настоящем. В настоящем, получающем измерения времен прошлого и будущего в схематизме того “воспоминания о настоящем”, о котором я говорил только что.

Трудно удержаться и не привести одно свидетельство такой внесодержательной, возможностной модальности речи-идеи в стихах Бродского.


Дело, конечно, не в осени. И не в чертах лица,

меняющихся, как у зверя, бегущего на ловца,

но в ощущении кисточки, оставшейся от картины,

лишенной конца, начала, рамы и середины.

Не говоря - музея, не говоря - гвоздя.

И поезд вдали по равнине бежит, свистя,

хотя, вглядевшись как следует, ты не заметишь дыма,

но с точки зренья ландшафта движенье необходимо.

(“Кончится лето”)


Поэтика и форма речевой идеи в стихах Бродского, вообще в современной русской мысли (когда она - мысль), - это всегда ощущение “творящей кисти” художника, лишь предполагающей возможность и реальность картины, глубины и плотности художественного изображения. Или - кисти, ужеосуществившей свой художественный труд (сила воспоминания). Уточню один момент. В реальных, осуществленных художественных работах или - в тексте воплощенных - реальных философских идеях целостная “картина”, “рама”, “начало”, “середина”, “конец” абсолютно необходимы. Но сейчас я говорю о собственно речевой национальной идее, которая по своему замыслу (см. поэзию Бродского) упорно, как ванька-встанька, оборачивается в конце XX века ощущением “кисточки”: формальной опалубкой подчеркнуто формального синтаксиса (на этот раз в широком смысле слова).

Или - синтаксисом ландшафта, только предполагающего движение поезда.

Сейчас я подхожу к наиболее существенному смыслу той подчеркнутой выделенности синтаксических фигур, что свойственна поэтике Бродского.

Как ни странно, здесь мы возвращаемся - не явно, но по сути - к идеологической “тройчатке” (в редакции Уварова или в какой-то иной, более лицемерной и уклончивой редакции).

Речевая идея Бродского, хотя бы в тех пределах, в которых она сейчас выявлена, предполагает, что в XX веке человек русской культуры сохраняет и укореняет свою национальную самотождественность - и как наличное бытие, и как некий замысел, как проект национальной судьбы - не за счет государственных прикрытий и оболочек, не за счет жестких границ и имперской экспансии, но, как это ни необычно звучит, - за счет... синтаксической свободы и синтаксической дисциплины, отделенных от свобод семантических. Человек, брошенный государством на произвол судьбы или отпущенный государством на свободу, полагается только на синтаксис своего языка. Поэтика Бродского глубоко и вызывающе индивидуалистична,опирается на рискованную суверенность одинокого, отдельного “россиянина” или, скажу резче, используя одиозное словоупотребление, - “русскоязычного индивида”.

Современная русская национальная идея, угаданная и поэтически гиперболизированная, заостренная (ах, шалун купидон) в поэзии Бродского, - это идея российского Одиссея, блуждающего, путешествующего, затерянного в открытом культурном море, возникающего уже не на грани с иноязычными культурами и ландшафтами (как во французскоязычной пограничности Пушкина), но полностью - с ушами и глазами - отрешенного от своей земли и погруженного в чудовищное смешение и борение языков (“ментальностей”, духовных установок). Но именно в ситуации Одиссея и обнаруживается вся сила привязанности к своей земле, зависимость от нее, от возлюбленной Пенелопы. Эта земля - родной язык, с его неукротимой историей, с его синтаксическими и стилистическими формами, вживленными в меня вместе с тем скоплением и столкновением гласных, согласных, корнесловий, суффиксов, что заставляют меня мыслить по-русски, в потенциале русской судьбы, в проекции на ее - мое - будущее. То будущее, что просто-напросто реализует “кончик кисточки”, диктат ландшафта. Это - идея подчеркнутой самотождественности в подчеркнуто чужом (не только отчужденном) мире. Но именно в такой ситуации я - с особенной силой - “все мое несу с собой”, я оказываюсь независимым от навязанных мне внешних социальных, государственных, общинных, коллективистских связей. И здесь еще раз вернусь к особой - глубоко идейной - роли синтаксиса.

Синтаксис, отделенный от жестких сцепок с данной, фразеологически замкнутой семантикой, оказывается своего рода орудием, инструментом, позволяющим - извне - управлять своим языком, пробуждать его возможные связи, переогласовки и семантические сдвиги. Позволяет быть иностранцем, изучающим... (чужой? родной?) язык. Здесь особенно существенно, что синтаксис - это наиболее формальный план грамматически выверенного языка (и - очень существенно - внутренней речи!); тот план, над которым готовая семантика, вместе с ее сегодняшней идеологией, уже не властна. Это - идея мысли, адекватная формальным матрицам общения в гражданском обществе, общения в модальности договорных соглашений и свободного - “иду на Ты...”.

Конечно, возможно сказать, что такая идея речи - общения - судьбы вообще характерна и необходима для всех языков и народов современного мира, во всяком случае, поскольку этот мир - современен. Но здесь для русской национальной идеи есть особенный смысл, особенный, уникальный поворот.

Вот несколько составляющих такого поворота.

Во-первых, для российского (русскоязычного) человека зависимость идейного (не только физического) мира от государства, “державности - народности - религиозности”, от различных мессиански подчеркнутых форм общинности и коллективности - наибольшая. Для русского человека, как ни для какого другого, во всяком случае, в западном ареале, фатальна подчиненность индивидуальной мысли “соборным” заданностям, и поэтому особенно затруднено и героично освобождение от таких цепей, от гордого семантического заклятия. Но для русского человека - и в этом залог спасения - культура языка,культура речевого общения была наиболее развита - в литературе, в искусстве XIX века, в самом строе речевого (глубинного, молчаливого) мышления.

Российский индивидуализм - это уже в течение веков индивидуализм творчества в сфере культуры и в первую очередь - в сфере самостоятельного изобретения своего родного языка, то есть в сфере литературы и - еще определеннее - поэзии. Когда я говорю - Державин; Пушкин; Гоголь;Толстой; Достоевский; Чехов; Платонов; Пастернак; Мандельштам; - я - пусть неявно - выявляю глубочайший эгоцентризм (в самом хорошем смысле) русского языка, русской национальной идеи. Непохожесть Пушкина и Гоголя, Толстого и Чехова - это отнюдь не частная непохожесть, это не только и не столько стилистическое или сюжетное многообразие. Это - каждый раз - весь (до донышка) русский язык, вся российская стихия мышления - в ином осуществлении, совсем в ином речевом бытии, в иной семантике и ином синтаксисе. Уж если и есть где-то расхождение индивидов по различным вселенным (так, что с трудом можно услышать речевое эхо), так это русский язык, российский способ чувствования, видения, проекта национальной судьбы у Чехова и... Достоевского, Толстого и Чехова...

В этом плане речь-идея, насущная национальной жизни XX века, в российской истории укоренена (хотя и “вверх корнями”) с особой силой.

Осип Мандельштам говорил об этом (мне кажется, что об этом) так: “Чаадаев, утверждая свое мнение, что у России нет истории... упустил одно обстоятельство, именно - язык. Столь высоко организованный, столь органический язык не только - дверь в историю, но и сама история. “Онемение” двух-трех поколений могло бы привести Россию к исторической смерти7. Отлучение от языка равносильно для нас отлучению от истории. Поэтому совершенно верно, что русская история идет по краешку, по бережку, над обрывом и готова каждую минуту сорваться в нигилизм, то есть в отлучение от слова... У нас нет Акрополя. Наша культура до сих пор блуждает и не находит своих стран. Зато каждое слово словаря Даля есть орешек акрополя, маленький кремль, крылатая крепость номинализма, оснащенная эллинским духом на неутомимую борьбу с бесформенной стихией, отовсюду угрожающей нашей истории”. Или:

“Неспособность Анненского служить каким бы то ни было влияниям, быть посредником, переводчиком, прямо поразительна. Оригинальнейшей хваткой он когтил чужое и еще в воздухе, на большой высоте, надменно выпускал из когтей добычу, позволяя ей упасть самой. И орел его поэзии, когтивший Эврипида, Малларме, Леконта де Лиля, ничего не приносил в своих лапах, кроме горсти сухих трав (О. Мандельштам. О природе слова. “Слово и культура”. М, 1987, с. 60,63).

Упрямо клоню к своему: “горсть сухих трав” к концу XX века обернулась сухим схематизмом (и - надменной свободой) синтаксиса. Понимаю, что вывод этот уже не по Мандельштаму, но здесь он “в строку”. Точнее - он стал в строку в самом исходе столетия.

Прежде чем идти дальше, одно - чтобы не было недоразумений - уточнение. Та особая (отдельная от семантики) свобода и дисициплина синтаксиса, та игра в “два синтаксиса”, которую можно заметить в поэтике Бродского, необходимо должна была иметь своим предположением - свободу, и стихийность, и игру семантическую, корнесловную, смысловую, что была характерна для речевой идеи в исполнении Хлебникова или (в другом плане) Платонова. Синтаксис может сыграть свою формальную, “матричную” роль лишь тогда, когда он имеет дело с расплавленной магмой семантики, со смысловыми антитезами сдвинутых воедино культурных форм и пластов. Сама по себе эта расплавленность (стихийность) внутренне-речевой семантики, заложенная в основу “речевых идей” начала XX века, несла в себе страшные соблазны утопически-мессианско-коллективистских сращенностей. Но эта же магма смыслов и звучаний, управляемаяжестким схематизмом синтаксиса, оказалась корневой подосновой индивидуалистической речевой идеи конца века, то есть идеи-речи, лишенной идеологической содержательной ориентации. Подосновой национальной русской идеи конца века в собственном смысле слова.

Я уже говорил, что мой выбор Бродского в качестве образца новой речевой идеи диктуется не столько вкусовым, эстетическим решением. Здесь для меня ближе Александр Кушнер или Александр Величанский, или, особенно глубоко, синтаксис - также двуплановый - Марины Цветаевой. Не случайно я в параллель к строкам Бродского привел именно цветаевский стих. Хотя эта выдержка совсем не была аналитически обыграна, но - по моему предположению - строки Цветаевой должны были все время стоять перед глазами и слухом читателя, слушателя, когда я размышлял о поэтике Бродского. Мое внимание к Бродскому определялось скорее собственно речевым импульсом: в его поэтике те определения, которые я только что подчеркнул, выступают с особой резкостью, наглядностью, выговоренностью, прямо манифестируются. Но, кроме того, Бродский сам очень точно и глубоко осознавал и сформулировал речевой и идейный (!) смысл своей поэтической работы. В первую голову - ее глубинный и духовно мощный “эгоцентризм” (что в этом плане означает: глубокий и предельно насущный “альтер-эго-центризм”).

Вот повторно несколько выдержек, с самым минимумом комментариев.

В статье о Сергее Довлатове:

“Дело в том, что Сережа принадлежал к поколению, которое восприняло идею индивидуализма и принцип автономности человеческого существования более всерьез, чем это было сделано кем-либо и где-либо. Я говорю об этом со знанием дела, ибо имею честь - великую и грустную честь - к этому поколению принадлежать”. (Далее - о близости, но и отдаленности этой российской идеи от ее американского аналога и о “удушливом климате коллективизма”, толкающем к предельной индивидуалистичности. - B.Б.)Затем: “Идея индивидуализма, человека самого по себе, на отшибе и в чистом виде, была нашей собственной. Возможность ее физического осуществления была ничтожной, если не отсутствовала вообще. О перемещении в пространстве, тем более в те пределы, откуда Меллвил, Уитмен, Фолкнер и Фрост к нам явились, не было и речи. Когда же это оказалось осуществимым, для многих из нас осуществлять это было поздно: в физической реализации этой идеи мы больше не нуждались. Ибо идея индивидуализма стала для нас действительно идеей - абстрактной, метафизической, если угодно, категорией. В этом смысле мы достигли в сознании и на бумаге куда большей автономии, чем осуществима во плоти где бы то ни было”.

Три дополнительных соображения.

...Эту индивидуалистическую свободу - как идею - яистолковываю в смысле “выделенных и отчлененных от непосредственного идейного содержания - синтаксических фигур”, позволяющих впервые творить язык (сознание), не нарушая его исторический и смысловой потенциал. Его абсолютную - для индивида - данность.

...Физическое перемещение “в те пределы”, конечно, облегчило бесцензурное воплощение индивидуалистической идеи и - это основное - очертило ее, этой идеи, физическую, географическую, межгосударственную “само-собой-разумеемость” (“так уж получилось”). Но в собственном парадоксальном смысле эта идея могла возникнуть и сохраняет свой идейный смысл именно внутриРоссии: внутри и... вовне; индивидуалистично и общенационально; не просто внегосударственно, но - это NB - в проекте гражданского общества.

...В приведенном фрагменте из Бродского в тени остался особый смысл нового индивидуализма, в котором отдельное “я” предполагает предельную насущность "ты",насущность “альтер эго” - во всей моей духовной и творческой жизни; насущность, столь органично отвечающую самой материи художественного общения.

Впрочем, о последнем моменте смотри еще одну выдержку из прозы Бродского. На этот раз - из его Нобелевской лекции:

“Если искусство чему-то и учит... то именно частности человеческого существования. Будучи наиболее древней - и наиболее буквальной - формой частного предпринимательства, оно вольно или невольно поощряет в человеке именно ощущение его уникальности, отдельности - превращая его из общественного животного - в личность. ...Произведение искусства, литература в особенности и стихотворение в частности, обращается к человеку тет-а-тет, вступая с ним в прямые, без посредников, отношения... Иными словами, в нолики, которыми ревнители всеобщего блага и повелители масс норовят оперировать, искусство вписывает “точку-точку-запятую”, превращая каждый нолик в пусть не всегда привлекательную, но человеческую рожицу”.

Но вместе с тем:

“Развитие (искусства. - B.Б.)определяется неиндивидуальностью художника, но динамикой и логикой самого материала... Речь идет не об образовании, а об образовании речи, малейшая приблизительность в которой чревата вторжением в жизнь человека ложного выбора... Немедленное следствие этого предприятия (того, что человек берется за перо. - B.Б.) - ощущение вступления в прямой контакт с языком, точнее - ощущение немедленного впадения в зависимость от оного, от всего, что на нем уже высказано, написано, осуществлено... Ибо, будучи всегда старше, чем писатель, язык обладает еще колоссальной центробежной энергией, сообщаемой ему временным потенциалом - то есть всем лежащим впереди временем... Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык подсказывает ему или просто диктует следующую строчку... Будущее языка вмешивается в его настоящее... Стихосложение - колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения”. (И. Бродский. Нобелевская лекция. 1987.)

Здесь сформулирована всеобщая антитеза литературы, в особенности - поэзии. Тезис. В поэтической речи индивидуальность сказывается с особой силой и неукротимостью; поэтический язык предельно индивидуален, даже личностен. Антитезиз. В поэтической речи над индивидом с особой силой и непререкаемостью господствует его личный - и общенациональный - язык. Поэт в своей речи определяется временным потенциалом языка, обращенным в будущее, и одновременно поэт детерминирован прошлым языка, его словесной предопределенностью. Будущее и настоящее времена гласят из каждого - сегодня произнесенного - поэтического слова.

Однако в канун XXI века эта всеобщая антитеза поэзии не разрешается в неком подобии гегелевского синтеза. Нет, сия антитеза переформулируется, становясь решающей творческой определенностью современной (ограничусь утверждением - русской) национальной идеи. Дело в том, что в конце нашего века эта антитеза реализуется и может быть уловлена (за счет своей гиперболизации) в подчеркнутой и самостоятельной (вспомните - как для чужестранца) роли синтаксиса. В напряжении его двусмысленности. В “дополнительности” синтаксиса чисто формального, грамматического и - синтаксиса поэтического, ритмического, реализованного в поэзии Бродского (это частный случай) в особом значении фразеологических “переносов”. Именно в такой форме (уловленная именно в такой форме) новая речевая идея наиболее явно проговаривается о судьбе русской нации на рубеже веков. Предсказывает эту судьбу в веке XXI-м. Конечно, предсказывает в модальности замысла.

Отсутствие “идеологем” и воинствующий формализм пустых (ждущих наполнения) синтаксических “опалубок” - вот что связывает, смыкает эту речевую идею с социальной проективностью гражданского общества. Конечно, все сказанное звучит чересчур сильно. Но если вспомнить весь ход моих размышлений как в целом, так и в этом заключительном разговоре о современности, об Иосифе Бродском, то все встанет на свои места. Думаю, что внимательный читатель уже самостоятельно сомкнул начало и заключение моего основного предположения, поэтому не буду ставить точку над “i”, а вместо этого сформулирую еще одну заключительную гипотезу. Предполагаю, что обнаруженную в поэзии (и в поэтике) Бродского речевую идею русской нации в канун XXI века возможно сосредоточить - уже без ссылок на поэзию - в такой формуле:

Внутренний схематизм идеи-речи индивида, говорящего в 1992 году на русском языке, включает два полюса. Первый полюс: лаконичность телеграфного отсекания психологических и стилевых сложностей, характерных для российского мышления и деятельности в веке XIX-м. Это синтаксис обращения к самому себе, с необходимым выпуском и пропуском всех подразумеваемых изгибов мысли. И это лаконизм европейского делового общения, но - по-русски - доведенный до предела “самообщения”. Второй полюс: сохраняющаяся и даже утрированная, подчеркнутая усложненность, “придаточность” речи, мышления и действия. Это психологизм, усиленный, но и схематизированный до степени внепсихологической рефлексии. Это речь и мысль, обращенные к очень далекому от меня, очень одинокому индивиду, жителю иной языковой Вселенной, которому приходится все растолковывать, все - до малейшей запятой. Но (здесь-то и скрыта основная закавыка) весь этот сложносочиненный синтаксис строится по схеме рефлексии, то есть все же каким-то образом обращен ко мне самому, но... бесконечно от меня... отдаленному. Эта усложненная речь также есть форма (даже высшая форма) общения “я” и альтер эго, но живущих (в одном сознании) на грани последних вопросов бытия и поэтому невероятно трудно понимающих “друг друга”. Такая напряженная двуполюсность речевого строя (тождество жесточайшей лаконичности, сжатости синтаксических оборотов и раскованнейшей, бесконечно длительной усложненности) необходима для русского Одиссея, мучительно преодолевающего имперскую государственную, общенародную, религиозную “привязанность к...”, “зависимость от...”.

В голову современного русского (сумевшего оказаться современным и сохранившим языковое чутье) вложен некий исходный речевой челнок, ткущий его осмысленную жизнь в обращении от полюса телеграфной жестковатой лаконичности и деловой односложности - к полюсу рефлексивной (к себе и к далекому Собеседнику обращенной) многосложности, синтаксической разветвленности и - обратно... Ткань таких идейных, художественных, нравственных, деятельностных свершений бесконечно разнообразна: в зависимости от поступившего в работу материала - среды, семьи, событий, впечатлений, книг, в зависимости от исходных творческих и жизненных интересов, и - главное - в “зависимости” от их - этих впечатлений и интересов - свободного претворения. Никакой совокупной идеи множество этих речевых челноков на-гора не выдает и выдать не может. Этот речевой схематизм может действовать, только находясь в “собственности” одного человека; только до тех пор, пока человек одинок и независим; пока для него насущен другой человек как альтер эго; пока он брошен в ситуацию Одиссея, блуждающего в чужих морях, все свое несущего в себе, в своей речи. Детали работы этого челнока я наметил, вдумываясь в поэтику Иосифа Бродского. Такой челнок и образует, по моему разумению, исходную речевую идею русской нации в канун XXI века. Идею строго формальную, не могущую быть определенной содержательно, своим значением или своей символикой.

Но, коль скоро этот челнок будет запущен в ход, все, что осуществит индивид, будет свершением, идеей, поступком, произведением XXI века; будет идеей и произведением, осуществленным в ключе русской речевой интуиции, в схематизме русской внутренней речи. В итоге, в сосредоточении всех бесконечно многообразных произведений и поступков будет осуществлена судьба русской нации в следующем столетии. Осуществлена так, как она задумана в нашей внутренней речи8.

На этом, пожалуй, можно было бы закончить мои размышления на тему: “Национальная русская идея? - Родная русская речь!”

Но размышления эти здорово затянулись, и в текст вошли какие-то чересчур быстрые повороты, требующие уточнения и разъяснения.


ЕЩЕ РАЗ ВДУМАЕМСЯ


1. Идея-речь, о которой мы все время размышляли в этой статье, вовсе не является какой-то “высшей идеей” - по своему духовному и творческому значению. Те идеи, те произведения, те открытия, что осуществляются в ключе этой затаенной и почти “технологически” значимой идеи, могут быть и обязательно будут гораздо значительнее, исторически уникальней и неповторимей. Именно в этих идеях-произведениях индивид данной нации совершает дело всечеловеческое, вступает в непреходящий диалог культур. Ни Софокл, ни Шекспир, ни Сервантес, ни Пушкин, ни Мандельштам не сводимы к эллинской, английской, испанской, русской национальной идее своего времени (к замыслу внутренней речи). Они выводимы из нее, изобретены в ее внутренне-речевом ключе, но - как и вся культура - растут “корнями вверх”, преобразуя и претворяя свой исходный ключ, свой корень.

Идея-речь - это всегда “возможность” некой будущей культуры. Собственно, культура есть действительность,преобразующая свою возможность.

2. Мои размышления все время шли в ключе речи поэтической (даже тогда, когда мы говорили о прозе Пушкина или Платонова). Дело не в том, что национальная идея-речь какой-то эпохи коренится только в элитарной поэтической стихии. Эта идея - по сути своей - присуща каждому человеку, говорящему и думающему по-русски. Присуща, если вслушаемся, и уличному разговору, и дворовому скандалу, и бытовому семейному объяснению. Но в речи поэтической синтаксис и семантика внутренней речи (семантика и синтаксис смыслов) реализуются, не “снимаясь” в языке организованном, коммуникативном. Поскольку речевая идея зреет именно в речи внутренней и в динамике ее отношений с грамматически правильным языком, постольку в поэзии (шире - в поэтике общения) ее возможно уловить, остановить, ясно представить. В скандалах и объяснениях эта внутренняя речь подавлена, смята, “снята” внешними готовыми фразеологизмами и заемными эмоциями. Поэт - действительно, творец нового, незаидеологизированного мировоззрения. Нового разноречия.

3. Речевая идея, как она сказывается в поэтике мышления конца века (я все время говорю о русской национальной речевой идее), - это еще не идея развернутого, сосредоточенного диалога культур, - здесь, очевидно, снова скажет свое слово семантика внутренней речи (по преимуществу). Это идея подготовки такого диалога за счет синтаксической воли и дисциплины и отделенности от стихийного речевого потока. Вне такой синтаксической, “эгоцентрированной” дисциплины и развитых систем языкового управления будущий артикулированный диалог культур еще невозможен или, когда он преждевременно возникает (Хлебников; русское начало XX века), легко вырождается в языковую и социальную утопию, чреватую тоталитарными ужасами, понятыми Платоновым.

4. Еще раз подчеркну неоднократно сказанное в этом тексте: здесь я работаю в жанре культурологического предположения, вольной и иногда - для краткости - фантастической гипотезы, но еще не в режиме строгой теории или, что мне ближе, - не в логически конкретном философском размышлении о началах бытия и мысли. Поэтому прошу судить меня по моим намерениям.

5. В предложенном тексте была несколько выпрямлена, упрощена сама речевая национальная идея в канун XXI века. Точнее было бы сформулировать так: в полном своем объеме русская речевая идея современности - это идея некого общения,взаимообращения речевой идеи Пушкина - Хлебникова - Платонова - Бродского, если остановиться только на этих именах... Пушкин, Хлебников, Платонов участвуют в современной речевой идее русской культуры не только как разгон, как ее необходимое прошлое, но так же, как активные и насущные Собеседники. Думаю, что это ясно, но все же подчеркнуть этот момент было необходимо, поскольку в самом тексте основное внимание уделено новой, еще не прорефлектированной грани, новому повороту речевой идеи, ее сосредоточению в поэзии Иосифа Бродского, ее противостоянию с имперской “идеологемой”.

Не поймем настоящее, - тогда и прошлое не будет понято в ипостаси живого Собеседника. Но образ исторической речи, вживленной в горло и сознание современного русского человека, вживленной всеми своими трагедиями, этот образ все время должен витать перед умственными глазами читателя.

И все же - в заключение: каким страшным и роковым для самого существования русской речи - русской идеи стало бы новое общенациональное возрождение имперской или (и) мессианской идеологии...




1 Возвращаясь теперь к “тройчатке” Уварова - Кивы (“державность - религиозность - народность”), скажу определеннее. По самому определению идеи,предлагаемый нам набор “кредо” вообще не может претендовать на идейный статут. Это “обычная” идеологема, составной момент внекультурной идеологии, могущей выражать интересы какой-то социальной страты или партийной группы. И дело не только в содержании. - об этом я говорил выше. Дело - в форме. Предлагаемая нам формула не может ни порождать многоразличие понятий, ни сосредоточивать частные идеи в неком интегральном ядре внутренней речи. Этот “треугольник” державности есть нечто предельно выговоренное и болтливое. Лишенное изначальной тишины.

2 "Эллипсис" в поэтике - значимый пропуск, зияние в тексте, в движении киноленты, заполняемый воображением слушателя и зрителя.


3 См.: B.C. Библер. От наукоучения - к логике культуры. М., 1991.


4 В понятии “поэтика” я соединяю то осознанное взаимообращение внешней и внутренней речи, что насущно и прозе и собственно поэзии.

5 Кстати, существенно, что Лаокоон - “деревянный” - это и древесный, похожий на взметенное, обвитое листвой дерево, и “сделанный из дерева” - столб или какой-то вырубленный “болван”.

6 В понимании Л. С. Выготского.


7 Почти привело.


8 Безусловно, эта идея может и не осуществиться, уйти в нети (так часто бывало в истории). Такой исход тем вероятнее, что идеи внеречевые - так, идейки, “идеологемы”, - в духе, к примеру, уваровской “тройчатки” (в ее современной редакции) все набирают свою агрессивность и “общенациональность”, хотя они полностью и целиком бесплодны.