Развернуть | Свернуть

Translate page

раскрутка сайта, поисковая оптимизация

Increase text size Decrease text size


На гранях логики культуры

Ю.М. Лотман и будущее филологии

Мое сообщение (это именно не доклад, а сообщение) непосредственно основано на работе Ю.М. Лотмана “Феномен культуры” - в десятом сборнике “Трудов по знаковым системам”. Но сначала - несколько вступительных соображений.

Для меня лично (и для нашей философской группы “Диалог культур”, что уже тридцать лет работает в Москве) уход Ю.М. Лотмана - это предельно серьезная и, предполагаю, еще не до конца понятая и пережитая утрата. Теперь стало невозможным работать по-старому, нельзя жить - в ответ Лотману, и невозможно жить, не отвечая ему. Дело в том, что Юрий Михайлович Лотман и в целом московско-тартусская школа, структуралистско-семиотическое направление были для нас, для идей “логики диалога логик”, для нашей философии культуры - одним из самых насущных Собеседников. Вне общения с этим Собеседником наше мышление было бы невозможным, каким-то ущербным. (Другим, столь же насущным Собеседником был, конечно, Михаил Михайлович Бахтин, бахтинская поэтика культуры, Но об этом я уже много говорил и писал.)

Вообще творческая работа, особенно в гуманитарном мышлении,на грани философии и филологии, невозможна вне таких Собеседников, которые внутренне для тебя насущны, которые почти во всем не совпадают с твоими конструктивными воззрениями, но которые формулируют те вопросы, ответом на которые и живет наша собственная мысль. Живет наша мысль, то есть живет наш вопрос к - в данном случае - семиотическому Собеседнику...

Но сейчас уточню, в каком плане я все это говорю о Юрии Михайловиче Лотмане как о таком моем Собеседнике в канун XXI века.

Три момента. Первый - почти формальный и ... почти социокультурый. Тартусская школа Ю.М. Лотмана и его друзей стала за долгие десятилетия первым научным направлением, научной школой, в строгом смысле этого слова. С четким формализмом терминологии, со своим собственным, постоянно обновляемым языком и формой мышления, с ясным очерчиванием тех вопросов и тех ответов, смысл которых составляет... смысл понятия Школа. Это была та амальгама научного и человеческого содружества, которая чем-то граничит с рыцарским Орденом мысли, или (и) с игрой в такой Орден. Отсутствие таких школ стало настоящим культурным бедствием. Вне жесткой кожуры школьного “Мы” невозможно созревание самостоятельного “Я”, невозможно реальное собеседничество, остается иссушенный “академизм”. Как цыпленок созревает в яйце, так в группе, в школе, в научном направлении только и может созреть личность, далее драматически ломая оболочку школы и направления. То, что у нас - примерно с конца 20-х годов - исчезли теоретические школы (а тем более их игровое начало...), означало почти непреодолимую затрудненность формирования интеллигентной личности, самостоятельно мыслящего индивида. Да еще надо учесть главное: тоталитарный характер нашего общества-государства, в котором индивид вообще никогда, ни на минуту не мог оставаться сам-друг с собой самим и, повторяясь, возникал только на пару “с единым народом” или в слабом отсвете “светлого будущего”...

В такой - почти невозможной - обстановке Ю.М. Лотман и его соратники смогли сформировать и внутренне замкнуть научную Школу, а тем самым и условия для формирования творческих личностей. И это была школа, вокруг вопросов и ответов которой - ответов и вопросов, возникших после и на основе Опояза, после и на фоне западного структурализма, вопросов и проблем, неповторимо самостоятельных, - реально сформировалась наша гуманитарная мысль: филология России в 70-х-80-х годах.

Теперь - второй момент, для меня крайне существенный. Уже в первом сегодняшнем докладе было, как мне кажется, очень точно подчеркнуто, что для всего творчества Ю.М. Лотмана были характерны два полюса. Первый полюс: постоянное углубление в формальную структуралистскую терминологию, обнаружение единой - но постоянно перестраиваемой формальной матрицы, принципиально отделенной от художественной материи. И - второй полюс: упорное и целеосознанное сопротивление материала,поразительная густота, неповторимость, “смачность”, радостность художественных деталей, которые не только не подчиняются “своей” формальной схеме, но постоянно живут преодолением заданного схематизма. И дело здесь не только в личных особенностях таланта Ю.М. Лотмана, соединяющего поразительную точность стилистического видения, умения осознать неповторимость каждой художественной детали и - одновременно - охлажденную остраненность семиотической схематизации. Дело в самой концепции.

Семиотика в редакции Ю.М. Лотмана предполагает, что стилистикажизни, поведения, исторического движения (1) и стилистикасобственно художественного слова (вторичной семиотической системы) (2) - постоянно предполагают и... опровергают друг друга, образуют сложную семиотику речевого двуязычия (стиль поведения - стиль “стиля”). Это именно то двуязычие, в котором культура не тождественна сама себе, выходит заоднозначный схематизм значений. Во многом этот сквозной лотмановский подход вопросителен к диалогизму “начала культуры”, что развивается нашей группой “Архэ”.

В трудах Ю.М. Лотмана семиотика значений все более целенаправленно стремилась стать (и не могла, оставаясь семиотикой, стать) философией или (и) филологией культуры. Причем здесь есть еще один поворот, недостаточно рефлектируемый и внутри Тартусской школы. Речь идет вот о чем.

Лотмановское направление современной семиотики с особой силой ориентировано не столько на “культуру вообще”, сколько именно на культуру XX века - в канун века XXI. “Семиотическая структура” определенной культурной эпохи (если ее понимать по Лотману) всегда реально означает семиотическую одновременность (и - разобщенность) различныхисторических культур во всей их особенной всеобщности и во всем пограничье их взаимопереходов. Но это и означает восприятие, осмысление, домысливание любой культуры как феномена культуры современной, XX века. Структурализм (особенно в семиотическом повороте Ю.М. Лотмана) стирает лестницу “восхождения” и всегда означает игру в абсолютную самостоятельность отдельной исторической культуры, игру во взаимополагание и предполагание этих отдельных (но - одновременных) культур. Этот сугубо современный поворот характеризовал также лотмановский подход и к семиотическому анализу отдельного (поэтического) произведения. Произведение анализируется Лотманом не столько одновекторно, последовательно, от первой строфы - до строфы последней, сколько во встречном векторном движении: от начала - к окончанию; от последнегопоэтического выдоха - к исходному началу. Надо подчеркнуть: авторская роль “читателя”, “зрителя” совсем иная и в ином схематизме работающая, чем авторская роль автора... Произведение понимается как пространственно-временной “интервал” (ср. Эйнштейн), то есть в современном осмыслении одновременного - но разнонаправленного - соавторства: автор - читатель - автор. Но тогда любое произведение (античности или русского XVIII века) понимается и преформируется как произведение культуры века XX. Ю.М. Лотман не всегда договаривал такой смысл своей семиотики, но реально именно этот смысл всегда в ней доминировал.

И, наконец, последний и самый основной момент (впрочем, он в значительной мере проецируется из всего, сказанного выше). Ю.М. Лотман, особенно в последних своих работах, всегда сдвигал семиотику на ту грань, где она уже не может срабатывать, где она должна оправдать и осуществить себя... отказом от всех своих исходных понятий (знак, значение, код, означаемое, означающее, информация и т.д.). Точнее, их трансформацией(“взрывом”). Исследование динамических семиотических систем приводит Ю.М. Лотмана к выводу, что смысл языка - во всех его определениях - это формирование новых сообщений. Даже самая простая трансляция однозначной информации в основе своей есть составной момент преобразования информации, формирование нового слова, новой мысли, нового контекста. Решающим моментом такого сдвига семиотики в сферу ее коренной трансформации является - по Лотману - идея двуязычия каждого, даже самого нормативного языка. Здесь царит закон перевода. Реально (или мысленно) язык всегда ориентирован на перевод с одного языка знаков и обозначений - на иной, столь же органичный язык. В первую очередь - с языка вербального на язык иконический, и - обратно. Но при любом самом точном обратном переводе возникает иной текст, новое сообщение. Пока существует язык, в нем существуют и взаимопредполагают друг друга неадекватные, различные, отстраненные системы значений. Но возможно ли тогда говорить о "значении" в строгом смысле слова?

Вот здесь и возникает моя собственная вариация, возбужденная этими соображениями Ю.М. Лотмана. (Сформулирую свои идеи вкратце, потому что этот разговор и диалог требует специального продумывания и многих уточнений). Предполагаю, что в своих последних работах Ю.М. Лотман входит в сферу не столько “значений”, сколько смыслов, а следовательно, совсем в иную сферу исходного “двуречия” человеческой мысли. В основе этого двуречия - не разные системы “значений” (иконического и вербального языков, к примеру), но - дихотомия

- внешнего языка(коммуникативного языка значений) и

- внутренней речи (хотя бы в том повороте, который был придан этому понятию Л.С. Выготским и развит далее в моих работах).

Человеческое мышление (соответственно - речь) всегда протекает одновременно в двух планах.

Первый план. Внешний язык со своей расчлененной грамматикой и синтаксисом, с семантикой значений и коммуникации, обращенной (номинативно и информативно) к отчужденному адресату. Это, так сказать, язык “говорения”, со всеми его функциями, столь строго и разветвленно осмысленными и определенными Романом Якобсоном, школой Ролана Барта и собственными исследованиями Ю.М. Лотмана. Это язык “порождающей грамматики” Ноэля Хомского, он квазиотстранен от непосредственного понятийного творчества и речетворчества. Но этот язык коммуникации, обращенный к другому “Ты”, - это лишь пустая абстракция; он бессмыслен и просто невозможен вне одновременного обращения к самому себе, ксвоему “я”, без этого погружения во второй план - во внутреннюю речь, в которой мысль-речь возникает впервые и изначально переосмысливается. Внутренняя речь, речь реальной мысли строится - по Выготскому - со своей семантикой - смыслов, а не значений, когда - в контексте этого вопросно-ответного средоточия этого произведения каждое слово-понятие имеет единственный, этот, уникальный неповторимый смысл. Это - смысл Человека в “Легенде об инквизиторе...” Достоевского; это - смысл лошади Холстомера в рассказе Толстого; это - смысл “Плачущего дождя” в стихотворении Бориса Пастернака. По смыслу своему каждое слово-понятие подобно центру Вселенной в изречении Николая Кузанского. Центр этой Вселенной везде, окружность нигде. В языке внешней коммуникации слово - маргинальная часть словарной вселенной, имеет одно строго определенное значение, абсолютно совпадающее со значением этого же слова в другом (словарно распределенном) тексте. В семантике смысла (внутренней речи) нет отдельных обозначаемых и обозначающих, смысл самообратим и построен по схематизму “Causa sui”, когда целостный, разветвленный этот текст тождествен смыслу этого неделимого (одного) слова. Но процесс речи-мышления непрерывен и антиномичен по природе своей. Мысля “вслух” (обращаясь к так называемому “адресату”), я, одновременно, все более мыслю “про себя”, погружаюсь “в себя”, трансформируя обычную артикулированную, информативно насыщенную речь (язык) в смысловой сгусток - “кристалл”. В этой семантике смысла разделенные во времени и пространстве слова сливаются воедино - в одно“заумное” слово, таящее в себе прошлые и будущие “сцепки” понятий-суждений-умозаключений; но “на самом донышке” смысла (в его безначалье), в молчаливом средоточии речи-мысли, индивид вновь отталкивается вверх, к другому “Ты...”, снова обращает смыслы в значения (в новые значения), формирует новый (изнутри - вовне) поток нормальных, информативно-номинативных суждений и предложений, во всем богатстве якобсоновских функций. Это - первое.

Однако, по тому же Выготскому, трансформация семантикивнутренней речи (от значений - к смыслу) означает также коренную трансформацию синтаксиса. Как я уже сказал, многие слова сливаются в изначальное слово - “спору” новой мысли; синтаксические разделы сходят “в нети”, приобретают из актуального - чисто потенциальное “значение”. Во внутренней речи господствует слово-высказывание; “корень...”-высказывание; звуковой повтор-высказывание. Точнее - даже не слово, но предположение слова. В этой синтаксической трансформации основным оказывается нарастание предикативности внутренней речи, с выпадением (“вглубь? ввысь?”) логического субъекта.Логический субъект (предмет мысли, объект высказывания) уже не может произноситься, он непрерывно изменяет свой смысл, он лишь подразумевается в ауре слипающихся предикатов, он - пред-полагается... Иными словами - “логический субъект” всегда возникает на острие возможной мысли, поскольку смысл этого слова (понятия) и смысл этого бытия (в его всеобщем “интервале”) - лишь стороны одного мысле- и речетворного процесса, моменты мыслительной пульсации.

Итак, скажу еще: основная дихотомия речи-мысли: взаимопредполагание и взаимоснятие “внешнего”,информативно-номинативного языка (работают губы, язык, небо, зубы, гортань...) к речи внутренней -речи, где господствует не значение, но смысл, не синтаксис “порождающей грамматики” Хомского, но синтаксис “порождающей грамматики” Выготского. Здесь “работает” Гамлетово - “дальнейшее - молчание”, вне которого речь вообще смыкается с бессодержательной болтовней. Вне “внутреннего строения” в речи нет внимания, нет понимания, то есть - нет ... осмысленной речи. Есть ответы без вопроса. Но это - если (!) понимать семиотику как момент учения о культуре (!).

То, что я сейчас вскользь наметил, нуждается, впрочем, в одной дополнительной дихотомии, которую я еще не разъяснил. Речь идет вот о чем.

Пиаже и идущие вслед за ним психологи (отчасти и Выготский) исследуют диалогику “внутренней - внешней” речи в основном в контексте формирования речи “эгоцентрической”, в плане “поэтажного построения” “вниз-вверх”. Уже те примеры внутренней речи, которые я приводил, говорят о другом направлении исследования: “в горизонтали” культуры.

Человеческая культура “изобрела”, как минимум, две формы высказывания внутренней речи - “открытым текстом”, своего рода “говорящей тишины”.

Это, во-первых, речь поэтическая, когда система звуковых повторов, ритмов, рифм, смысловых сдвигов позволяет (делает возможным и необходимым) построить “нормальную” внешнюю речь - по “законам” речи внутренней, ее семантики и смысла. Из “обычных”, последовательно произносимых слов, запинаний, препинаний, возвращений... - в движении стиха возникает единое странное слово (этого произведения), умно расчлененное и “заумно” слитое в одно, впервые возникшее, слово-высказывание, лишь в этомконтексте имеющее этот смысл, лишь в этой “сдвигологии” ставшее словом внутренней речи.


Что ему почет и слава,

Место в мире и молва,

В миг, когда дыханьем сплава

В слово сплочены слова

Б. Пастернак


Таким одним, впервые произнесенным словом (из многих нормальных слов “составленным”) оказывается каждое стихотворение поэтической классики. Поэтической речи.

“Братья Карамазовы” Достоевского или “Холстомер” Толстого - также “примеры”, на этот раз прозаически построенной, внутренней речи, выданной на-гора открытым текстом. Здесь нет надобности прибегать к “перпендикуляру” психологии и психолингвистики. Здесь поэтика в ленте Мебиуса внешней речи сама дает всю архитектонику одновременного взаимоперехода внешней и внутренней речи. Сказанное целиком относится и к игре синтаксиса “предикативного” (с выпадением логического субъекта) и синтаксиса нормативного во внешней структуре поэтически организованного текста. (Об этом необходима специальная беседа.) Но историческая культура “изобрела” еще одну форму одновременного -открытым текстом произносимого высказывания внутренней речи(без погружения внутрь, без проваливания в психологическую вертикаль).

Это - речь философская.

В философском тексте, в философском произведении (без чтения “в уме...”) реализованы те же определения внутренней речи, что я - вслед за Выготским - только что вкратце определил.

Философская речь построена таким образом, что жесткая, даже подчеркнутая линия дедукции, вывода, определения, система категориальных переходов не только причинно-следственных, но всех иных категориальных движений и “снятий” (формы и содержания, сущности и явлений, возможности - действительности...), томительно продолжительная цепочка понятий-суждений-умозаключений ...всегда и целеосознанно замыкаются на исходное начало (онтологическое предположение, Causa sui - в любом, не обязательно спинозовском смысле), образуя единое (одно) мега-понятие. Взаимное рече- и мысле- порождение вновь передают “лентой Мебиуса” “открытым текстом” внутреннюю речь в ее смысловой семантике, в ее “ядерном” синтаксисе. Вместе с тем, понимание философской речи-мысли в ее уникальной (для каждого философа) неповторимости есть одновременно, единственно-адекватная форма понимания каждой теоретической речи-мысли. Но - только в ее мыслепорождающей самообращенной функции, смысле.

Поэтому возможно предположить, что поэтика (1) и философская логика (2) являются двумя дополнительными полюсами действительной филологии или, говоря иначе, - семиотики, соответствующей своему насущному логическому превращению (то есть - превращению в философию культуры). “Частные”, особенные (сказал бы даже - исключительные) формы внешней речи (поэтическая и философская) есть ключевыеформы определения всеобщей речевой стихии. Рече- и мысле-творчества.

Все те проблемы, в которых замкнулась (спирально замкнулась) мысль Ю.М. Лотмана: семиотика двойной “стилистики” - поведения и поэтики, двойное встречное векторное движение в “интервале” произведения; двуязычие вербального и иконического языков; перевод - как формирование нового текста, новой информации... все это может быть сформулировано как производное совсем иной философской концепции, может быть определено в тех понятиях, вопросах, ответах, что возникают и осмысливаются в “философской логике начала логики” (группа “Архэ”), в частности - в перипетиях внешней и внутренней речи. Думаю, что встречное движение наших подходов (от чистой семиотики, от философской логики) вполне продуктивно для будущих теоретических диалогов, для будущих открытий в филологии и философии XXI века.

В заключение - еще раз: спасибо Ю.М. Лотману за его человеческое и творческое бытие в веке XX.

За бытие, которое - продолжается.