Развернуть | Свернуть

Translate page

раскрутка сайта, поисковая оптимизация

Increase text size Decrease text size


На гранях логики культуры

Еще Один Диалог Монологиста С Диалогиком

Основной Диалог первого выпуска “АРХЭ” — семинар по докладу “Еще один диалог Монологиста с Диалогиком” (июль 1990). В первом выпуске этот диалог помещен, поскольку он — в какой-то мере — воспроизводит историю наших споров с “монологистами” и историю самой нашей группы.

В предлагаемый текст включены три “жанра” — исходный (конспективный) сценарий диалога, — запись устного докладаи — очерк обсуждения.Предполагаем, что такой тройной — спиральный — поворот темы дает возможность более органично войти в самую суть идеи Начала, в органику возникновения и изменения исходной мысли. Сознательно иду на риск повторов и вариаций.


ИСХОДНЫЙ СЦЕНАРИЙ


Монологист

Для начала — объективности ради — подытожу все Ваши аргументы (как я их понимаю) в пользу того, что логика в самых своих основаниях должна быть диалогикой,есть диалогика. Кстати, — любая логика “диалогична” или только современная? У Вас это все же неясно...

Итак, Вы утверждаете, что:

В собственно логическом плане —

1. Философское мышление — по определению своему — отстраняется от всего мышления, взятого в целом, от самого мыслящего разума. Такое отстранение — по Вашему утверждению — предполагает не гегелевскую рефлексию тойже (частичной) мысли, но некийиной разум,иное мышление, иначе остранение и отстранение не будет целостным и философски фундаментальным. Для такого отстранения необходимо какое-то исходное недовольство своим разумом, самим бытием моего (всеобщего) мышления.

2. Логическое обоснованиеначалалогики предполагает, опять-таки, по Вашему разумению, необходимое сочетание этойи инойлогики, способной — без логического круга и без движения в дурную бесконечность обоснований — дать это исчерпывающее обоснование. Закон тождества в единстве с законом достаточного обоснования осмысливается как логический парадокс. Но вне такого обоснования (без помощи со стороны логических “варягов”) философская логика, не сумев “доказать” свое начало, будет условной и нелогичной.

3. Далее, Вы предполагаете, что логика, понятая в своем начале,может быть реализована только как спор начал,спор заначало, поскольку каждое из определений начала изначально(не может быть ни к чему сведено) и — диалогично,построено по схематизму “causasui”. Возникает спираль предположений начала и неизбежно отрубание гегелевской “триадности”.

Теперь — о Вашей аргументации, идущей “от культуры”. Если современная логика — логика (и онто-логика) культуры, то, как Вы утверждаете, это — необходимо — будет диалогика, логика диалога логик. Вот как Вы обосновываете эту мысль, на этот раз относящуюся к собственно современной логике.

4. Культура всегда существуетна граникультур, это — форма бытия данной “цивилизации” (впрочем, это уже будет культура) в путешествии между культурами. Таким путешествием и общением “на грани” и будетдиалог культур.Но если данная культура способна находить бесконечные ответы и вопросыв этом диалоге, если она (и ее Собеседник) неисчерпаемы в своей аргументации и в актуализации своего смысла, то диалог культур оборачивается диалогомлогик— диалогом всеобщих смыслов бытия.

5. Культурное и логическое обнаружение таких различных смыслов бытия и смыслов самой идеи понимания(форм понятия) предполагает и различных субъектовпонимания, предполагает различные (всеобщие) Разумы. Вы обычно называете Разум античный (эйдетический), — Разум средневековый (причащающий), — Разум нововременной (познающий) и Разум собственно диалогический. Где-то туманно упоминается еще восточный Разум, но вообще-то Вы несколько европоцентричны (это еще не призрак монологики?). Ясно, что единственной формой подведения многихвсеобщих Разумовпод одну “логическую шапку” может быть только их общение, но не обобщение. Следовательно, и в этом плане, логика культуры (логика диалога культур) реализуется как логика диалога логик, — даже — диалога Разумов. Логики еще могут обобщаться; Разумы — никогда.

6. Культура есть прежде всего культура общения с самим собой как со своим alterego. Такое общение в основе своей есть двойная способность:отстранить свое Я, осознать и — затем — осмыслить это Я как нечто абсолютно иное, в ином бытии существующее и — осознать “чужое Ты” как глубинно свое, от тебя неотделимое и — насущное, во всей его отдельности и бесконечной ино-бытийности. Вот — по Вашей мысли — исходный корень диалогизма человеческого бытия и мышления.

7. В итоге: рядоположенность,“одновременность”(в сфере культуры) всеобщих форм философствования уже предполагает, утверждаете Вы, — не монологику, но диалогикуих логического общения. Да еще если учесть бесконечность резервов “каждой” из философских — не просто логических, но -онтологических — систем, тогда... Вы считаете свой тезис полностью доказанным.

Как будто я честно воспроизвел и перечислил основные Ваши аргументы. Так вот, попытаюсь теперь обосновать, что все эти тезисы исходят из феноменологического (в смысле — наличного...), на полпути остановленного, а несобственно логического представления о мышлении, о логической обоснованности.

Буду возражать “по пунктам”:

(1) Все же, — если вдуматься, — глубинный интерес(замысел, смысл) самоотстранения логики, ее “диалогичности”это — одна логика, это обретениесамотождественности логики с самой собой,индивида — со своим собственным бытием. Иначе — логическая шизофрения, распад мысли. Да, здесь есть недовольство своей собственной мыслью, во всей ее целостности и всеобщности, да, необходимо преодоление этого “недовольства”, да, такое онтологическое недовольство есть (неявный — для Гегеля) корень гегелевской рефлексии,но — во имя(в логическое имя) конечного тождества, во имя логического катарсиса, то есть — во имя... логики —одной и единственной.Или, если уж точно по Гегелю, — во имя развития (самотождественной) логики, самотождественного понятия, самотождественного, но — “восходящего” — к себе, — к Духу — субъекта. Все это можно и нужно уточнять, можно и нужно критиковать Гегеля, но конечный монологический смысл истинной логики остается ясным и необходимым. Иначе все эти Ваши самоотстраненные логики будут просто-напросто — разные логики, если снова не предположить некий общийязык, некий металогический мостик (назовите его не мостом, а “лакуной”, что в лоб, что — по лбу...). Этим мостиком (или — “лакуной”) между “двумя” логиками и окажется вновь восстановленная в своих суверенных правах одна и — снова — единственная — логика (монологика) В гегелевском или — в формально-логическом — смысле.

Ваши две (или сколько их там?) логики, это — “недологики”, логические “недоростки”.

(2) Выход — в идее начала— на иную логику (чтобы исходно обосновать данную), это — в случае успеха — есть именно самообоснование этой логики, только теперь более развитой, объемной, обоснованной, развитой, прошедшей искус начинания. Это есть процесс втягивания в данную логику — пусть через точку, момент начала — всех иных,феноменологически и исторически иных, различных логик. Это — снятие их исторической (возможностной) инаковости и обнаружения их логической —в идее начала — тождественности. То, что только возможно, это еще не логика (это ее возможность, историческая предпосылка). Логика всеобщадействительно(тогда это — логика). Возможностно — многое, но действительно —в итоге всех Ваших “изначальных” процедур — только одно, замкнутое на себя мега-понятие ее Величества Логики. Здесь уже нет ни прошлого, ни будущего, нет самого времени. Время из логики исключено. По определению.

(3) Это же относится — с соответствующими изменениями — к Вашему спасительному “спору начал”. Да, спор начал необходим, но — чтобы развить идею этого (одного, более богато представленного) начала, того самого “первого пункта” в “движении стрелы”... Скажем, если говорить о споре начал Нового времени, этот спор (Декарта, Спинозы, Лейбница и других) идет во имя углубления одной идеи — самодовлеющей (себя самое объясняющей) причинности.А включение в этот спор аристотелевских “причин” еще более углубляет эту одну идеюначала,еще более ее сосредоточивает в изначальность все той же, только все более точно и глубоко понятой, одной единой логики. Вернусь к Вашему излюбленному примеру с XVII веком. В этом узком горлышке причинности (так сформулированной, чтобы избежать падения в дурную бесконечность...) все решения, предложенные Декартом или Спинозой, Лейбницем или Паскалем, отождествляются как формы самообоснования схематизма “причина — действие”или, формально-логически определяя, — как формы схематизма “причина — следствие”. И Платон, и Аристотель, и Аквинат льют свой логический раствор в то же горлышко, углубляя и отождествляя исторически различные формы обоснования. Все логические споры имеют логический смысл только ради точности и доказательности непротиворечивого вывода,ради убедительности логической формальной дедукции, то есть ради той “скучной” середины логического пути, которую Вы надменно отвергаете во имя парадоксально заманчивого Начала. Но в реальном итоге “середка” аристотелевской “Аналитики” впритык подстраивается к “середке” гегелевской “Логики”, а еще лучше — к “середке” математической дедукции. А самые великолепные Начала —в конечном счете — отбрасываются в отстойник метафизических игр и развлечений. Это — строительные “леса”. Логическое “здание” — единая логика вывода, обоснования, доказательства и т.д. и т.п.

(4) Это уже о Ваших культурологических аргументах. Конечно, феноменологически исторические культуры —различны (я менее всего покушаюсь на их историческое различие...). Но в напряженной точке логической встречи и перехода они тождественныв сфере “чистого” мышления, его основных форм и схем. Именно поэтому возможен разговор культур, их интерес друг к другу, их взаимопонимание. Именно в этой точке отождествления возможно понять смену культур “восходяще”, то есть — логически. Что отнюдь не отменяет культурологического интереса к историческим зигзагам и “неповторимостям”... Собственно, это и делает Гегель — понимает исторический момент “превращения начал” как логический момент развертывания истины,переводит идею “многогранника” исторической “наследственности” (тогда логика невозможна, все время идут безосновательные перескоки с грани на грань, причем неясно, с какой грани начинать изложение...) в идею логического восхождения,“снятия”. Вы шумите против логики “восхождения”, поскольку не видите ироничности и методологичности этой идеи, не замечаете скрытого в ней — “alsob...” (“как если бы...” можно было представить историю мысли в форме непрерывной восходящей линии, в форме дедукции). Но только на основе такого “как если бы...” возможен диалог между культурами в одном логическом пространстве. А уж какпойдет (содержательно) этот разговор, — это уже иное дело. Тут во многом будет прав М.М. Бахтин как в своей поэтике диалога, так и в своем отрицании возможностейлогикидиалогического общения.

(5) Если, как у Вас получается, исходное для логики — это общение между онтологически различными культурами и личностями, то — хоть Вы и не хотите признаться — в это самое "между...",в этот промежуток проваливаетсявсе логическое непрерывное движение. Чем конкретнее отработана данная логика, тем “дальше” от нее другая. Лакуна все больше, “ноги” расползаются... “Между” — логически — пустота, ничто. И это ничто, заключенное — в диалоге — в промежутке разных логик, разных Разумов, съедает все содержание и всю форму “моста”, “перехода”, “лакуны”. Или — выход в металогику (см. выше), или — в промежуточное (отделяющее логику от логики) пустое место. В этом промежутке — эмпирия личного общения. Пусть самого трагичного и самого радостного (“катарсис”). Но это уже — сфера поэтики,а логически — пустота пустотой и остается. В поэтике дискретное действительно берет абсолютный верх над континуальным (обоснованием), хотя в Логике... См. все сказанное выше.

(6) Еще одно. Переходы и бесконечные “резервы” в развертывании каждой исторически эпохальной логики (Ваш любимый аргумент) логически (!) должны быть поняты какее этапы, ступени. Все более мелкие и точные. Феноменологически и поэтически эти “этапы” отвечают на современные вопросы, но... опять-таки — логически — они предшествуютисходным определениям “следующей” философской логики. Вопросы — ответы — вопросы (смысл) — это эвристический прием (средство), для того чтобы выстроить поступательное логическое движение. Тут Вы слишком поспешно и легкомысленно проходите мимо гегелевской (по-гегелевски понимаемой) истории философии, которая как раз и включает в себя и бесконечность каждой философской эпохи, и их — этих эпох — поступательную одномоментность.

Вот несколько моих возражений в ответ на Ваш диалогический пафос.


Диалогик

Суть моего ответа на Ваш ответ — достаточно проста и однозначна. Над Вами всепоглощающе (хотя и неявно) довлеет нововременнойсмысл логики и разумения — смысл Разума познающего. Тогда все правильно. По самому большому счету. Нам надо понять, что естьлогика. Но, отвечая на этот вопрос, мы его — в Новое время — неявно переформулируем: в чем сущностьлогики? (Ведь для “познания” в такой переформулировке заключен весь смысл понимания).Но тогда бытие логики и еепредполаганиене суть важны...

Если логика — это форма движения (в мысли) сущностного, существенного(!) тождества мысли и бытия, то тогда все выходит по Вашей схеме.

а) Понять сущностьлогики и означает достигнуть тождества мысли (о бытии) и самого бытия (бытия мысли). Все остальное — подробности, детали, путь к цели. Пусть даже — по Гегелю — путь, крайне, предельно существенный (сохраняемый в результатах), но все же определяемый через эту цель. А цель эта — понять ее (логики) сущность как некий медиатор между бытием и понятием. Исторически были, конечно, какие-то шероховатости: апориямысли и бытия (в античности), антитезамысли и бытия (в средние века), но, в конечном счете, на перегоне сущности (“по сути это — есть то...”, “бытие есть мысль...”) все едино, “все кошки серы”. “Быть” тождественно с — “знатьбытие”.

б) Понять сущностьлогики (но не ее бытие и не ее возможность) означает понятьтождество “разныхлогик” — как Логик (в их сущности, в их нововременном повороте). Казалось бы, такой безвредный, такой самоочевидный поворот: понять нечто означает понять сущность этого “нечто”. А как же иначе? Но отождествление это несет в себе бесконечный хвост последствий. Особенно если такое отождествление сформулировано по отношениюк логике.

Однако если сверхзадача понимания логики — это понимание самой возможностиее бытия (вне нас, для нас), то... все переворачивается. Скажем, тогда необходимо искать бытие логики в том “месте”, где ее нет, где нет (еще или уже) мысли и бытия, где они и их взаимоопределение только возможны. Возможны не в смысле эмпирической вероятности, но в смысле онто-логической возможности, того, что... уже есть, в смысле “возможности настоящего”. Логика только возможна даже тогда (в первую голову тогда), когда онаесть,когда она действительна. Тогда логика — в спектре возможностей.

Рассмотрим этот мой странный “контр-ответ” внимательнее.

1. Ваш (“сущностный”) подход предполагает один (для логики, для ее понимания) “объект” и смысл познания, один на все времена, но все время отодвигаемый дальше и дальше, — с выпрямлением всех зигзагов и перерывов. Этот объект логики и сама истинная логика уже — извечно — есть в логическом пространстве идеи, о них нельзя сказать, что они “возможны в самом своем бытии”. Логика, в Вашем толковании, только обнаруживается (все глубже и точнее), ноне становится.Вопрос возникает только к мере ее познания, но не к ее бытию. Это же, соответственно, по отношению к ее полюсам — мышлению и бытию. Но тогда Ваша правда: “монологика” — единственный выход. Логики (впрочем, здесь правомочно только единственное число) и формально и содержательно немогут быть гетерогенны. И — снова — все иначе в другом понимании: если логика — всегда — в формах ее впервые-становления, если разум не сущностен, но — насущен,то в этом случае логика по определению диалогична (это — одно из ее определений). Ведь возможность настоящего означает логичность другой возможности (другого бытия), предполагает общение между возможностями как “суть” (смысл) логического.

2. Отсюда у Вас, дорогой Монологист, и получается спецификация точек “трансдукции” (это — мой термин) только как точек перехода(с вектором в одну сторону — вверх), как “этапов” одновекторного развития — в “светлое будущее”. Между тем — “Я” и как индивид и как субъект логики тем более “Я”,чем более для меня насущен Ты(как некое абсолютно иное бытие), чем более моя логика нуждается в развитии иной логики, иного, абсолютно “вненаходимого” всеобщего, актуализации иного бытия бесконечно возможного мира. То есть чем более определение моего логического бытия многополюсное. Это не уничтожает самотождественность “точки” взаимоперехода логик, но дает этой точке все более континуальное определение, определение исходной точки многих векторов, причем в противоположные стороны “направленных”. (Конечно, геометрический образ несколько упрощает ситуацию, но придает ей оттенок наглядности.)

3. Сравните также панлогизм“Определения”(античность) и панлогизм “Вывода”(Новое время). Правда (в редакции Гегеля), в “конце” логики, в Идее, все же есть определение...но — это определение самого логического движения,в его целостном виде (форме). То есть у Гегеля как-то восстанавливается античный панлогизм, но в усеченном, подсобном виде. Ср. также средневековое “восхождение” — “нисхождение”.Здесь, и в античности, и в средних веках, — иное, чем в Новое время, понимание “феноменологичности”. Иное понимание Начала.

Но в основе Вашей логики господствует только идея дедуктивно-аксиоматического движения мысли, то естьнекритичность к основаниям... Их логическая пустотность... Уже здесь заложено “отсечение” точекначала.Вы — по-своему — очень последовательны.

4. Логика Нового времени снимает парадокс внелогичностибытия как “заманки” для логики, для ее апофатического определения. Но если этот парадокс “бытия вне мысли” остается, то единственной возможностью его сохранить и логически воспроизвести может быть только диалог многих логик изображения и углубления этого парадокса (дать смысл бытия)... Бытие — для диалогики — в “середке”, а не на “одном конце” познания.

5. Поэтому феноменологическиТы всегда один, но в смыслетвоего бытия —в общении, в творчестве — Ты всегда адресован, Ты — всегда возможностей. Определение через тождествологик — именно это есть эмпирическое определение (бытие — без смысла, не ответное, но тогда — нечто нелогическое...). Полубытие, выдающее себя за целостную логику.


Монологист

Переведу наш спор в иную плоскость. Верну Вам Ваш упрек. Это именно у Вас — в пределе — сохраняется наличная история(авантюр) логики, но не логика истории, сее трагической одноразовостью и невозвратностью (провал в Ничто...) — не только бытия людей, но и их мысли (NB)...

Логика Гегеля, к примеру, учитывает этот трагизм истории и понимает, что в логикеистория сохраняется только в форме “снятия”(в форме языка). Вы в своей логике уничтожаете смысл истории, ее стрелу(а стрела имеет смысл в цели ее полета) —(ср. Гегель и... Бердяев). Ваша логика — по замыслу — логика культуры(впрочем, Бахтин показал, что культура логики не терпит), но не логика истории,которая — хочешь не хочешь — восхождение и снятие(в живущих — всего пройденного мертвыми — пути). Или — религиозно — живых,но в их “снятом” (в Вечности) бытии. Логически сие и означает — вернусь к своей аргументации, — что каждый человек самой своей жизнью и смертью включается в непрерывную логику вывода и любое начало логически должно быть понято как(alsob...) момент дедукции (Ср. Декарт.) Только тогда логика исторична, история логична. Любое подключение начала (извне) должно быть перенормированокак момент внутреннегологического движения (даже если это “абсолютное начало”), Вы говорите, что иначе — если в начале нет обрыва цепи и самообоснования — логика недостаточно логична. Предположим. Но дело в том, что само это начало должно быть осмыслено как сцепление с предыдущим, или так: продолжение может быть (см. “триада” Гегеля) переформулировано как (но ирония сохраняется...) начало, — учитывая, что момент “обрыва” наличен в каждойточке логического следования, в статусе интуиции (1) и в итогетопологического построения целостного вывода (2).


Диалогик

Я мог бы сказать о включении в спор средневекового и античного, нововременного и средневекового мышления; в этом споре все Ваши аргументы приобрели бы совсем иной характер (восхождение; начало; роль “ничто” и т.д.), но сейчас ограничусь одним “маргинальным” соображением.

Все-таки наш “спор” имеет смысл как аргументация монологиста — в ответна логику диалогика (и обратно), то есть только в режиме “вопроса-ответа” логика нашего спора имеетсмысл.И — стержень. Без вопроса все наши утверждения бессмысленны. Бахтинское “высказывание” — на фоне неявной (иной) логики, к примеру — монологичной. Или — логика истории — на фоне логики культуры.Ведь не случайно я спорю с самим собой.

И — еще — совсем кратко:

...Исходные аксиомы бессмысленны, если они только формальны, если в них нет того, что вне их, если они не “о...”. Но тогда необходимо в логику начала вводить не только рассудок и разум, но и “неопределенность”“способности суждения”,вводить (иное) всеобщее бытие, то есть — уже особенновсеобщее.

...Все иначе, если учесть точкусжатия системы —в мега-понятие... Тогда нет отдельной логики дедукции и — определения, тогда отвергаются аргументы монологиста о панлогичности вывода...

...Сам спор “монологиста” и “диалогика” происходит на фоне, в контексте совсем иных “споров”: “дедукции” и — “трансдукции”, логического тождества и — парадокса... Тогда особое значение НАЧАЛА перерастает проблему диалогизма.

Взаключение —два момента, — несколько в сторону, — но существенные для дальнейших раздумий.

Во-первых,общее отличие логики культурыот всехпредыдущих логик (близких в их тяготении к монологизму) это — что все они (и античная, и средневековая, и нововременная) “открывались” — сами по себе — в сторону метафизики (не онто-логики), в потусторонность бытия, а их диалогическая закраина давалась лишь апостериори,когда “побеждала” иная, новая логика. “Отодвигания” “бытия” и “один” разум все время были — в каждой логике по-своему — полюсом притяжения этих логик, и “Познающий Разум” оказался их “по истине...”.

Логика культуры (диалогика...) ужевнутри“самой себя” открывает бытиев сердцевине различных логик, в средоточии различных Разумов. Идея произведения открывает это “бытие-возможность” “при жизни” данной логики, а не после ее исторической смерти.

Во-вторых, другое отличие логики культуры от всех — опять же тяготеющих к монологизму... — “предшествующих” европейских логик состоит в том, что — в “до-культурологических” потенциях формировался — в качестве единственного логического демиурга — тот или другой тип Всеобщего разума: в античности — “Форма форм”, в средневековье — Всеобщий субъект, в Новое время Идеальный Дух-Идея (скажем, гегелевского закала), или абстрактный, единый для — и на всех — формальный разум... В логике культуры явным демиургом логического движения оказывается разум индивида из-обретающего — общением, но не обобщением — свой всеобщий характер. Здесь индивидуальный разум лишь возможностно —в произведении — всеобщи единствен.

Поэтому наш спор с “монологистом” существен и осмыслен ив ином (чем он был осуществлен в этом тексте), — в более напряженном логическомсмысле. Но — это — в будущей работе.


Монологист

И все же оставлю за собой последнее слово. Буду рассуждать на Вашей почве. Если даже — вслед за Вами — предположить некую одновременностьвсех диалогизирующих логик, то это подразумевает некое однологическое пространство. Одно — для всех исторических и всех возможных логик. Такое одно “пространство” (или — “квазипространство”) потребует ряд логических процедур для его формирования, удерживания, восстановления. Для сохранения единой логической “матрицы”. Процедуры эти должны будут носить строго формальный и непротиворечивый характер. Вот и получается, что — не в дверь, так в окно — “диалогика” должна строиться по монологическимзаконам и нормам.


Диалогик

Ход — неожиданный. “Под занавес” — сильнейший аргумент. Да, над этим надо всерьез подумать.


* * *


Вот — вкратце — предварительная наметка доклада. Теперь — основной текст.


II. УСТНЫЙ ДОКЛАД


Итак, здесь я попытаюсь воспроизвести возможный диалог Монологиста и Диалогика, еще один диалог, на основе многих реальных и уже состоявшихся.

Но сразу же возникает одно затруднение, и вот в какой связи. Последние года два на наших внутренних семинарах и на семинарах в Институте философии мы в значительной мере отошли от собственно логических проблем, от той философской логики культуры, что пытались ранее разрабатывать. Мы обращали особое внимание на пограничье междулогикой и культурой, мышлением и сознанием, разрабатывали “историческую поэтику личности”, т.е. сосредоточились на тех моментах, которые раскрывают как бы культурологический замысел нашей философской логики. Ее “феноменологию духа”. И это нас, конечно, несколько приохотило к неким околологическим, даже — вне-логическим разговорам, и несколько отучило от более строгих, собственно логических размышлений. Поэтому заранее должен предупредить, что сегодня я постараюсь строить свои размышления в собственно логическом ключе. Может быть, это будет несколько суховато, потребует дополнительного напряжения, но одна из задач нашего семинара — это не просто останавливаться на экзистенциальной ситуации современного сознания,но всерьез осмысливать томышление,что только в философской логике развертывается рефлексивно, последовательно и строго.

Философская логика культуры, которую мы развиваем, выступает в трех основных формах: в логике диалога логик,в логике парадоксаи в логике “трансдукции”исторически наличных логик. Вот основные “группы преобразований” нашей логики, интегрально определяемой как логика начала (начал) логики.И все эти собственно логические сюжеты будут сегодня стоять в центре нашего внимания. Это — первое вступительное замечание.

Теперь — второе соображение.

Как часто бывает на таком домашнем семинаре, наша задача (во всяком случае, моя задача) не состоит в том, чтобы изложить готовые результаты исследований, которые могут уже лечь в рамки какой-то статьи, но с пылу, с жару вовлечь слушателей в ход размышлений, логических заготовок, т.е. оказаться где-то “на полпути”, в дороге, в “промежутке”, а не в окончательном, бесспорном итоге. Больше того, я вообще считаю, что такого типа семинары особенно важны, — тем более сейчас: все же существует гласность, статьи можно почитать, а вот совместно размышлять в статьях невозможно, этого, конечно, никакие статьи, никакая гласность не заменит. И на Руси такая форма размышлений вслух, в узком кругу, крайне существенна.

И, наконец, — третье вступительное соображение. В последнее время мы несколько заскорузли (внутри логики) в своей жаргонной терминологии, в привычных терминах “диалогики”, как-то надменно относясь к возможному оппоненту. Но может быть, впрочем, оппоненты нам дают повод, потому что сами они, на мой взгляд, недостаточно серьезно с нами спорят. Не входят в суть нашей аргументации (впрочем, и мы не без греха). Ну что ж, приходится взять на себя эту функцию и от имени оппонента, — от имени внутреннего оппонента — обнаружить те трудности, те сбои, те несуразицы, которые есть (конечно же — есть!) в нашей логике.

И, в частности, это уточнение особо существенно в плане отношений между логикой современной, которую я представляю как логику культуры,причем взятую в одном из ее всеобщих определений — как “логика диалога логик” (“диалогика” в этом смысле слова), и — ее непосредственной предшественницей и наиболее активным оппонентом — монологикой,то ли в форме формальной, математической логики, то ли в форме наиболее развитой, содержательной монологики, логики Гегеля. Это размежевание, это Auseinandersetzenесть для нас важнейший внутренний диалог, потому что непосредственно именно спор с мышлениемНового времени(XVII — XIX веков) повседневно протекает в нашем сознании, в нашем мышлении, в творческих деяниях любого современного человека. Так что для нас этот диалог между, условно говоря, “монологикой” (утверждающей необходимость только одной-единственной логики) и — “диалогикой” (утверждающей изначальный диалогизм мысли) оказывается, на мой взгляд, особенно существенным и насущным.

Для начала наш внутренний оппонент — Монологист — честно воспроизведет ту аргументацию “в пользу” диалогизма, что развита в ряде наших работ, выпущенных в последнее время. Поскольку этот оппонент — мое alterego,то ему — и карты в руки...

Итак, начинает этот разговор “монологист” (как тяжеловесно ни звучит это определение).


Монологист

Объективности ради подытожу для начала все Ваши основные аргументы в “пользу” того, что логика в самых своих основаниях должна быть диалогикой,есть —диалогика, есть диалог логик. Кстати, мне с самого начала, уважаемый мой оппонент-Диалогик, не особенно ясно, говорите ли Вы о том, что любаялогика в своих предельных основаниях диалогична, или Вы относите это только к современнойлогике. Но это большая разница! Я так и не понял, является ли, на Ваш взгляд, и античная, и средневековая, и нововременная логика, если она хочет быть действительно логикой и удовлетворить всем требованиям, всем претензиям логики, — в своей глубинной основе диалогической или же только современная логика — действительно диалогична, а античная, средневековая, нововременная логики диалогичны лишь в той мере, в которой они включаются в современную логику — и тем самым приобретают или актуализируют черты диалогики? Это мне не совсем ясно. Да простите меня за некоторую наглость, мне кажется, что это и Вам не совсем ясно. Вы все время балансируете между утверждением, что диалогика присуща любой человеческой философской логике, любому мышлению, взятому во всеобщности, и утверждением, что это характеристика именно одной из логик, а именно — современной, XX века. Но пока оставим это в стороне. Итак, если я правильно и объективно Вас воспроизвожу, то вот основные Ваши аргументы (на которые я дальше постараюсь ответить) в пользу того утверждения, что логика может быть истинно логикой, философской логикой, лишь в том случае, если она диалогична.

Первое.Вы утверждаете следующее: философское мышление всегда отстраняется от всего мышления,взятого в целом. И это не рефлексия, как у Гегеля, это — нечто иное. Это, по сути дела, пускай потенциально — уже естьдвелогики, два ее всеобщих определения. Я мыслю о своем мышлении, причем взятом в целом,как нечто единое, одно. В этом особенность философской логики, когда само бытие для логики выступает в статусе бытия мышления, но — как философ — я мыслю не о данной мысли, критикуя некоторые ее особенности или “недостатки”, но о всем своем способе мышления, взятом в целом его определении. Так вот, если вдуматься, говорите Вы, то мышление о мышлении уже подразумевает некоторую диалогичность, некое бытие двух логик. Причем Вы рассуждаете примерно так: по Гегелю получается, что мышление о мышлении — это “рефлексия”, когда и на том и на другом полюсе, условно говоря и “справа” и “слева”, — и мышление, о котором ямыслю, и мышление, котороемыслит, — есть — по сути (вот где спасение!) — одно и то же мышление, только в разных “наклонениях”: в одном случае — как предметмысли, в другом случае — как субъектмысли. На Ваш взгляд, здесь коренная ошибка Гегеля, — потому что если мышление взято в целом и я о нем мыслю, то взятое в целом (в проекции на будущее) мышление выступает уже не как некое положенное, развернутое мышление, но как некое сосредоточенное, потенциальноемышление, как некоторый РАЗУМ.

Поэтому целостная мысль о целостной мысли — это Разум о Разуме, это — субъект о субъекте, это субъект мышления о субъекте мышления. Или, точнее — это Разум, обращающийся кРазуму. В этом акте я выступаю как тот, ктомыслит, и как тот, к комуобращено мое мышление, который также сосредоточен в некоем Разуме. Но тогда это отношение, утверждаете Вы, обладает как бы некоторым качеством инверсии.Тот разум, о которомя мыслю, также оказывается активным субъектом, также мыслит отомразуме, который мыслит о нем... Они находятся, говорите Вы, — что и требовалось доказать, — в ситуации некоторого диалогаа не так, как у Гегеля, когда Идея и Дух оказываются распределены чисто атрибутивно.

И — второйВаш упрек Гегелю. Он, как Вы считаете, “недостаточно” логик, недостаточно основателен в “своих логических началах”. Гегель и вообще философская логика Нового времени не могут фундаментально додумать логическую ответственность самого исходного замысларефлексии; они не отвечают на вопрос, почему (даже — зачем...) мышлению внутренне необходимо мыслить осебе самом. На Ваш взгляд, рефлексия глубинно коренится в некотором недовольствесвоим мышлением, в несовпадении мышления (и — субъекта мысли) с самим собой. Доводя это изначальное сомнение до предела, разум доходит до понимания недостаточности старого определения разума, даже — его (разума) прежнего бытия. Здесь требуется новая установка, новый за-мысел разумения.

Момент гегелевской рефлексии — это момент переплавки старой понимающей установки разума в новую установку понимания. Вы даже приводите в одной из своих последних работ движение гегелевской мысли в конце “Малой” и особенно — “Большой логики” и утверждаете, что Гегель в конце логического развития и исчерпания всех процедур “снятия” оказывается вынужден “логику системы” претворить в “логику метода”. Но, претворенная в Метод, логика с особой силой требует предмета,по отношению к которому этот метод может действовать, а предмет-то (сознание, знание “о себе”) весь уже исчерпан, и таким предметом может стать лишь этот (познающий) Разум, рассматриваемый с позиций иного(?) Разума, но это абсолютно невозможно (в пределах гегелевской логики). Гегель вынужден или заново (ради метода) предполагать Природу(немысль), но — это “повторение пройденного”, или... вновь и вновь предполагать (и вновь отрицать) иное всеобщее, радикально иной Разум (см.выше). Вы ссылаетесь на то, что Гегель в одном из писем (незадолго до смерти) действительно высказывает такую (диалогическую?) гипотезу, но сразу решительно ее отвергает как запрещенный — с точки зрения “монологики” — ход. Тогда бы была невозможна сама (единая, всеобщая) логика. Однако, — преодолевая сомнения Гегеля, — Вы настаиваете, что полная логическая ответственность за тот основной логический феномен, что в философской логике целостное всеобщее мышление само оказывается предметом размышления, эта ответственность требует признать (минимум) дваразличных разума — тот, кто мыслит, и тот, о котором осуществляется мысль. Основой их рефлексии должно стать стремление преодолеть прежнее определение Разума.

Так я представляю Вашу, уважаемый Диалогик, первую аргументацию в пользу того, что подлинная логика может быть только диалогикой,т.е. — некоторым спором различных всеобщих определений Разума.

ВтороеВаше утверждение, вторая линия аргументации, насколько я понимаю, состоит в следующем (особенно полно это выражено в Вашей книге “От наукоучения — к логике культуры” и в ряде других работ):

Вы утверждаете, что Логика,для того чтобы быть целостной логикой, должна не только логически последовательно строитьвывод,но необходимо, чтобы основаниелогики, ее исходные началатакжебыли логически обоснованы.Иначе логика будет колоссом на глиняных ногах, поскольку ее исходные основания, из которых — предположим — все скрупулезно и детально логически выводится, сами не обоснованы.Возникает задача логически обосновать началологического движения. Но тут, говорите Вы, чтобы избежать “две опасности”, необходимо предположить идею диалогики.Что это за две опасности — в Вашем изложении, в Вашем понимании? Первая опасность — это опасность движения “в дурную бесконечность”. Начало должно быть обосновано каким-то предшествующим утверждением, оно — опять-таки — предшествующим, и так adinfinitum... (в минимальной математико-логической форме это дано в теореме Гёделя). Но это по отношению к позитивной теории, а по отношению к целостной логикеВаша позиция гораздо более максималистская. Приходится двигаться в дурную бесконечность “всеобщего”, и тогда мы даже не дойдем до самой логики, она где-то в бесконечности вообще “не начинается”, но толькопродолжается, и тогда основания логики принципиально не могут быть обоснованы. Пустотна любая монологика, поскольку она не имеет начала. Это движение в дурную бесконечность обоснования должно быть каким-то образом прервано; однако этим моментом обоснования исходных начал не может быть и та дедуктивная логика, чтонаэтих основаниях строится, иначе мы попадем во вторуюзапретную зону — порочного логического круга. Ведь тогда логик строит обоснование начал мысли, исходя из тех утверждений, которые из этих начал выводятся... Опасность “дурной бесконечности” и опасность “порочного круга” заставляют предположить: логика, для того чтобы она могла обосновать свои начала, должна каким-то образом (?) в этом начале сопрягать абсолютноразные логики,в момент обоснования соединенные в неких формах “диалога”. Диалог разныхлогик по определению необходим для обоснования начал (одной) логики?! Или, как Вы иногда утверждаете, — в плане формальной логики это означает, что проблема началалогического движения должна как-то отождествить “закон тождества” и “закон достаточного основания”. То, что предположено в основелогики, должно быть самотождественным (не требующим “движения вниз...”) внутри себя. И — одновременно — должно быть способным не совпадать с собой, обосновать свое собственное начало, быть опять-таки — диалогичным.

Теперь — третьялиния Ваших утверждений: начало, утверждаете Вы, которое должно быть понято как способ самообоснования(если мы его возьмем уже не по отношению к дальнейшему логическому движению, а по отношению к самому себе), должно выступать как некоторыйконтинуум начал,спор начал, некая логика начала. Так что каждое определение начала и — внутри себя — континуально. Все содержит в себе. Возникает, как Вы полагаете, некоторое “отрубание” (или — замыкание на “тезис”) гегелевской триадности, своеобразная бесконечная спираль исходных предположений; начало несет внутри себя спор различных возможных логик.

Вот основные, как мне кажется, Ваши утверждения в плане собственно логическом.

Другие Ваши определения связаны с идеей культуры,основаны на понимании всеобщности культуры (в ее онтологии) на грани XXI века. Вы утверждаете, чтосовременнаялогика (именно логика XX века, а не логика вообще) должна быть диалогичной, потомучто это “онтологика” культуры. Отталкиваясь от понятия культуры, Вы выдвигаете дополнительно еще следующие обоснования диалогизма (воспроизведу самые основные, чтобы быть честным, чтобы Вы потом не говорили, что, споря с Вами, я не учитывал Ваши реальные доводы). Ведь так часто в наших спорах мы стараемся оппонента сделать поглупее и тогда легко его побеждаем и пляшем на его тризне. Поэтому мне бы хотелось честно воспроизвести, мой дорогой оппонент-Диалогик, все Ваши утверждения, как я, во всяком случае, их понимаю (может быть, впрочем, у меня — как у монологиста — испорчен вкус...).

Итак, “танцуя” от культуры, Вы исходите, во-первых, из бахтинского тезиса о том, что культура всегда существует на грани, она собственной территории не имеет. Культура есть культура и замыкается “на себя” в отличие от, скажем, какой-нибудь определенной цивилизации, когда она выходит на свой предели, как SOS, как крик — “спасите наши души!”, обращается к иной культуре. Тогда она и есть культура в собственном смысле. Вы говорите даже, чтоотдельнаякультура, скажем античная, исходно амбивалентна, диалогична, поскольку с позиций начала дионисийского она способна извне смотреть на свое “аполлонийское” начало. Итак, культура существует на грани. Но если культура всегда существует на грани, в общении между различными культурами и только на этой грани каждая культура способна бесконечно развертывать свою всеобщность, то философская логикакультуры есть, по сути дела, логика этих граней, этого “пограничья”, доводя спор культур до последнего предела, до последних (и изначальных) вопросов бытия. Диалог логик есть выражение всеобщности диалога культур. Недостаток Бахтина, с Вашей точки зрения, состоит в том, что он говорит о диалоге культур, не доводя эту идею до идеи диалога логик. А без “диалога логик” культура еще не всеобща. Только поняв “свое” бытие как всеобщую актуализацию одной из всеобщих возможностей бесконечно возможного мира,становится ясным, что моя культура, общаясь с иной культурой, не исчезает, не “снимается” по-гегелевски, не восходит к какой-то высшей “метакультуре”, но — именно в этом споре — выявляет свои собственные бесконечные (= логические) резервы возможностей и смыслов. Но эту бесконечность, эту всеобщность возможностей культуры можно понять только через логику, через потенциальную логическую возможность. Поэтому если утверждение идеи культуры в конечном счете требует утверждения диалога культур, то идея “диалога культур”, взятая во всеобщности, в свою очередь предполагает идею диалога логик.

Следующей Ваш аргумент “от культуры” развивает только что сформулированное положение. Вы утверждаете, что, вдумываясь в определение культуры как бытия “на грани культуры”, возможно — и феноменологически, и исторически, а в конечном счете и логически — выдвинуть предположение не просто разных форм “актуализации мира”, но — разных субъектов разумения, разных всеобщих Разумов.Вы утверждаете, что нелепо сводить пониманиек одному, для нас наиболее привычному виду — познанию. Для нас формула понимания проста. Понять предмет — значит познатьего сущность.Вот и все. Нет, говорите Вы, это — “познающий разум”, но определение “разума познающего” отнюдь не исчерпывает спектра понятий. Античный разум в своих основаниях, в своих началах устроен совсем иначе, его задача не “познать сущность” вещей, но понять возможность бытиякак первосущего (по Аристотелю), а не просто в его “сущности”. “Эйдетическая” украшенность, “внутренняя форма” вещей, эйдетическая устремленность — вот что характеризует эту направленность разума.

Средневековый разум стремился и не познать предмет, и не понять его как некую внутреннюю форму, как бытие, которое не связано никаким сущностным определением, он стремился понять любой предмет в его причастности, причащении всеобщему субъекту. Понять предмет — значит понять его как продолжение Рук и Ума, как орудие, как средство к некой вне его лежащей цели.

И только в Новое время — говорите Вы — действительно логика образования понятий, ответ на вопрос “как формируется понятие?” совпадает с ответом на вопрос, как познатьпредмет в его сущности,в гегелевском интервале “рефлексии” — в среднем “прогоне” между бытием и понятием. Но если так, утверждаете Вы, поскольку различно само понятие “понимания”, постольку невозможно установить между разными Разумами нечто общее в смысле обобщения.Между ними нет ничего “выносимого за скобки”. Общим в логическом плане является в конечном счете, говорите Вы, не обобщение, а ОБЩЕНИЕ,не стирание всех возможных различий, но некоторое всестороннее общение этих споров, этих различных “всеобщих форм разумения”. Просто логически невозможно, бессмысленно обобщать эти предельные всеобщие ипостаси разумения, они не обобщаемы.

Не буду сейчас приводить тексты, чтобы не слишком задерживать наш разговор, но,мне думается, я честно обозначил Ваши основные аргументы в пользу того, что истинная философская логика всегда есть — по сути —диалогика.

* * *

Так вот, попытаюсь доказать, что — как я, Монологист, убежден — все эти Ваши сложности исходят все же из полуэмпирического, на “полпути” от истины возникающего, а не собственно-логического представления о мышлении и о логическом обосновании.

На мой взгляд, понять логику какдиалогику —значит действительно остановиться на полпути. Это значит описать(и Вы неплохо описываете) особенности мышления, да и самой логики как феномена, но не доходить до его глубинного замысла, до “ноумена”.

Ваш первый аргумент: ссылка на необходимость отстранения разума, мышления от самого себя, во всей его цельности. На мой взгляд, глубинный, ну, скажу в кавычках — “интерес”, смысл, наконец — замысел этого самого отстранения логики от самое себя — это все же формирование однойлогики, это достижение, — пусть в идеале, пусть в конечном итоге, — самотождественностимысли с самой собой, логики с самой собой, разума с самим собой. Иначе возникает, простите меня за такой не совсем парламентский термин, какая-то логическая шизофрения. Да, существует недовольство Разума самим собой, логики как всеобщего определения самой собой, да, необходимо преодоление этого тревожного несовпадения, но именно преодоление во имялогической ясности, цельности, во имя тождества. Это стремление и реализует Гегель, говоря о том, что “переход” существует вбытии,“рефлексия” существует в сущности,а для понятия характерноразвитие.Понятие — всегда одно,единое, но оно — развивается, развертывается через преодоление, через расчленение, через “триадность”; через обнаружение Вашей “диалогичности” понятие выходит на следующую ступень своего тождества,по-настоящему возвышается, восходит, облегченно “вздыхает”... Я согласен: без Вашего раздвоения, без противопоставления разума самому себе, вне диалога с собой разум не может выйти (но именно в этом “выходе” его смысл как разума) на следующую ступень самотождественности. Это так же как любой человек, каждый индивид лишь тогда нормален, когда диалог его с самим собой в конечном счете фокусируется, результируется в монологе,если хотите — в исповеди. Вот тогда мы можем говорить о том, что этот человек — этот.При всех своих различиях и спорах — он тождествен себе, во всем своем развитии. Это — Пушкин; это — Сервантес; это — Гегель. По определению и определением мы устанавливаем его внутреннюю, личностную, или, говоря в логическом плане, — логическую тождественность себе.

Иначе эти самые отстраненные Ваши логики будут, простите меня, просто разныелогики. Если не предположить общий язык. Если не предположить высшее тождество. Вы называете это единое, что связывает “разные логики”, “диалогом”, или “полифонией”, или... как угодно. Что в лоб, что по лбу. Ваши “две” или — сколько их там? — “логики” всегда будут “недо-логики”, “логические недоростки”, если они не могут быть поняты — в конечном счете — как единая(одна) логика или как момент развития исходного (одного)понятия,Идеи.

Постараюсь вспомнить Ваш второйаргумент. Вот это самое обоснование начала.Тут Вы особенно много тратите слов, особенно напряженно стараетесь доказать, что без обоснования начала логика еще недостаточно логична, а для того чтобы это начало обосновать, необходим выход в иную логику, иное всеобщее...

Опять же все это Ваше топтание вокруг идеи “начала” ничего не доказывает. Если есть идея начала, то в эту “точку” (коль скоро сие — “момент” всеобщего) необходимо втянуть все “иные” логики и всех их — феноменологически и исторически столь непохожих — отождествитьв исходной, неделимой(!) “точке”. Вспомните, как делает Гегель. Он начинает с бедного начала, развертывает “триадное” бесконечное следование и — в конце движения — обнаруживает некоторое “топологическое” единство всех этих расчлененных понятий, их рефлексий, их “снятий”, их координационных отношений, т.е. Гегель устанавливает, что вся эта логика есть единая, целостная, даже не просто “развивающаяся”, но развитая,когда бесконечное развитие представлено — в итоге — как некая целостность, узел этих бесчисленных понятий. Это определение не только гегелевской, но вообще логики.Логика всегда стремится к абсолютному тождеству всех вещей, понятий, метаморфоз. Она должна обосновать самое себя.А если она не самое себя обосновывает, а нечто иное, она еще не логика.Все Ваши хитросплетения относительно “начала” означают, если вдуматься, в свете серьезных, трезвых, здравых позиций монологиста только одно — повторяю еще и еще раз: логика должна обосновать самое себя,т.е. быть в этом плане тождественной самой себе. На мой взгляд, Вы недодумываете самое главное, когда утверждаете необходимость диалогики. Логика возможного (в этой сфере “действительно” существует плюрализм начал) — еще не логика, это — путь к ней. Только актуализируя (и интегрируя и отождествляя) все бесконечные возможности и вероятности, то есть только в сфере действительного(когда время “снято”), логика достигает своего тайного смысла. Обосновываясебя, отождествляясь с собой, все вероятное становится действительным. Диалогика реализуется как монологика. Только в “точке” тождества между “naturanaturans” и “naturanaturata” онтология оборачивается логикой. То, что в возможности есть некоторое пред-полагаемое бытие, то в логической действительности оказывается неким ужеставшим, вне времени и вне пространства. В логике нет времени,неужели мне нужно об этом Вам напоминать, дорогой Диалогик? А коль скоро в логике нет времени, то нелепо определять нечто логическое как возможностно-многое. Возможностно-многое существует, но логически —пусть в точке начала — есть только одно! — замкнутое на себя громадное “мега-понятие” Гегеля.

То же — с соответствующими изменениями — относится и к другому Вашему утверждению о том, что исходное начало можно представить не через дедукцию, выводимую из неопределенного начала, но через спор определений этого начала. (Я слышал, что Ваш семинар пытается написать такую книгу: “XVII век, или Спор логических начал”; напрасно все это, мне жалко Вашего потерянного времени, дорогой Диалогик.) В самом деле, вдумаемся в эту сторону дела.

Да, спор в началенеобходим. Но только как обнаружение его неопределенности,логической абстрактности. Единственный путь истинного логика состоит в том, чтобы понять эту абстрактность начала и развернуть все таящиеся в нем возможности конкретизации, интенции перехода от бытия —к понятию.Начало работает логически только в единственном режиме обоснования (обоснования “своим понятийным будущим”). Кстати, возьмем то, что Вы наиболее внимательно отрабатывали, — идею начала логики Нового времени, начала самодовлеющей причинности.Вы говорите, что для мышления Нового времени идея “причины-действия” или, соответственно, в логике — идея “причины-следствия” является основой дедукции, но, чтобы эта причина не терялась в дурной бесконечности, необходимо ввести идею “causasui”, или идею монады, или — идею картезианского egocogitansи тому подобное. Вы упускаете следующее. Все эти споры “о начале” существенны лишь в той мере, в которой они сливаются в горлышко причинного обоснования.Истинным началом Вашего “начала” (скажем, — causasui) является необходимость обосновать убедительность и всеобщность причинного следования.В это однозначное горлышко входят все формы самообоснования, все обороты Декарта, все мучения Паскаля и так далее. И в этом “горлышке” все они отождествляются,все они есть формы самообоснования Ее Величества “Причины-Действия”. Ей они служат. Тогда оказывается, что все Ваши споры — пустые “кунштюки”. Нет, не буду излишне хулиганить, конечно, эти споры нужны, интересны, они существенны, но они существенны только ради точностии доказательности(и монологичности) вывода;все началасуществуют исключительно во имя убедительности логической, формальной “середины”.Во имя монологичной логики обоснования и линейности гегелевского (или чисто формального) плана. Логика —всегдалогика вывода. До-логическая “точность” начала (точность предположений...)нужна — см. Аристотель — для того, чтобы вздохнуть облегченно и далее свободно заниматься собственно логическим делом. Делом логически убедительного обоснования всех необходимых выводов. В данном случае: связи причины и действия.

Вы, наверное, тут меня попытаетесь словить. Вы скажете: ну да, основное — связь “причины-действия” или “причины-следствия”, но это для Нового времени, а как же у Аристотеля? Как же у Фомы Аквинского? Там ведь иные логические установки? Нет, для меня это не будет трудностью; для меня лишь подсказка такое Ваше возражение, уважаемый Диалогик. Дело в том, что в логике, в действительной логике, устанавливающей формы движения мысли по отношению к всеобщему своему определению, в такой логике одна, ну скажем условно, “середина” (скажем, “силлогистика” у Аристотеля, в аристотелевской логике) — как бы подстраивается к другой “середке”, дедукции Нового времени, к “причастной” системе Фомы Аквинского. Начала (если говорить Вашим языком) Ваши различны, да, но в чистой логике они всегда отрубаются как нечто вне-логическое, метафизическое, а логика обоснования и вывода все более и более уточняется, развивается, углубляется. И это — одналогика. Если что-нибудь у Вас получится с Вашей “диалогикой”, то и здесь все метафизические рассуждения о “начале” отпадут, а Ваша “середина” подстроится все к той же единой “силлогистике”, “дедукции” или как ее еще возможно назвать... Начало — проблема феноменологическая (или — “метафизическая”), она “снимается” (и включается) в развитии логики вывода и обоснования. Т.е. — логики непротиворечивого, логически последовательного движения. Вероятно, Гегель дал, впрочем, единственно возможное онтологическоеобоснование истинной (формальной) монологики.

Теперь немного о Ваших утверждениях, отталкивающихся от понятиякультуры....Не буду еще раз напоминать присутствующим ту аргументацию, которую я постарался, по-моему, честно воспроизвести. На мой взгляд, тут гораздо более прав М.М. Бахтин в своем отрицании логическихопределений диалога культур, и напрасно Вы его критикуете.

Исторические культуры феноменологически(и поэтически) различны. Различны в поэтике, различны в определениях смысла личностного человеческого бытия. Но в напряжении логическогосопряжения (встречи) культур все они тождественны. И именно благодаря тому, что точки их соединения, их “стыки” логически тождественны, вырастает единый язык,может состояться их общение, разговор.Как раз на грани культур, где они логически отождествляются, они могут различаться феноменологически,бахтински, личностно, есть возможность найти форму их культурного общения.

Тогда можно понять смену культур восходяще, т.е. логически,хотя историческии эстетически — это различныекультуры. Собственно, это Вы взяли из Гегеля. Он углубил идею развития (понятий), но отнюдь не исключает прямого отличия античного, скажем, мышления от нововременного. Но он использует Вашу любимую методологическую “alsob”: он понимает момент “превращения”логики — в логику — в схеме “как если бы”. В этой схеме он переводит Вашу идею “многогранника”1в свою победительную идею “восхождения”. И тогда это действительно логика. И ведь это так понятно. Ну, предположим, Вы начали с образа “многогранника” — как схемы культуры. Далее перед Вами стоит очень простая задача. Вы должны с чего-тоначатьсвое движение, “прочитывая” этот многогранник: от одной грани — к другой, к третьей, к четвертой, а не просто оптом сказать: вот, смотрите, все грани одновременны. Сказать так Вы, впрочем, можете, но логически — Вы должны непрерывно переходить от грани к грани, от линии к линии, а тогда Вы — хотите не хотите, но должны восстановить характер восходящего изложения,должны последовательно (человек не может сразу сказать все слова) воспроизвести гегелевскую идею движения от абстрактного — к конкретному, снятия “триады”, и так далее. Вы шумите против логики восхождения, потому что понимаете ее слишком буквально. Не видите ироничности, глубокой методологичности этой идеи. Гегель прекрасно понимает, что поэтически, человечески, личностно — личное у каждого свое. Оно — неснимаемо. Но — в языковом плане, в речевом плане, в плане некоторого логического упрощения нужно представить "как если бы...". Ваш “многогранник” был развернут в форме лестницы. Только если есть возможность “языково”, так сказать, отождествить разные личные интенции, то тогда и разговаривать можно. И спорить возможно. Но исключительно на уровне феноменов, так сказать, на “бахтинском” уровне. Вот почему я утверждаю, что Бахтин прав, говоря, что возможен “диалог культур”, но Вы — ошибаетесь, “диалог логик” — это некоторая натяжка. Логика может быть только одна; так же как, по Бахтину, и поэзия (лирика)не диалогична,но этого я сейчас касаться не буду, может, мы с Вами развернем еще как-нибудь спор и на эту тему...

Следующий Ваш аргумент и мой ответ на него. Если исходное дело логики — это общениелогик, а обобщение “всеобщих Разумов” невозможно, то это общение может совершаться (если это не метафора?) на манер общения между людьми,между индивидами, то есть в некой “пустоте”, отделяющей логику от логики, разум — от разума. Эту “пустоту” — здесь я начинаю возражать — нужно все увеличивать и увеличивать, своеобразие каждой логики должно все более и более усиливаться — по отношению к новым и новым иным формам, и, в конце концов, эта “пустота”, та лакуна между логиками, в которой и должна осуществляться собственно логическая процедура, поглощает все логические переходы; в эту пустоту в конечном счете проваливаются все реальные логические движения. Чем конкретнее отработана данная логика, тем “дальше” от нее другая, тем громче раздается “эхо” метафорической переклички. Логики, так сказать, расползаются. Но, точнее — действительная логика вместе, простите, с ее автором, Диалогиком, рушится во внелогическую пропасть, прорытую “между” логиками. Боязнь дедукции дает себя знать. “Ничто” в “диалоге логик” пролегает между субъектами диалога, Логический “мост” окончательно уничтожается. Каждое особенное разумение Вы определяете все более всеобще, но форма действительной логической связи (от логики к логике) остается пустой декларацией; Хотя феноменологически и поэтически диалог, конечно, все более значим. Бахтин все более побеждает. Но в логическом плане — дискретное берет абсолютный верх над континуальным.

И последнее. Это — о переходах и резервах внутри каждой данной философской системы. Вы говорите, что всегда возможно найти новые и новые аргументы Аристотеля в ответ на аргументы, скажем, Прокла или до этого — аргументы Платона в ответ на аргументы Аристотеля, больше того, Аристотель или Платон способны бесконечно углублять свою “всеобщность” в споре с Декартом или Гегелем... Каждая логика обладает, дескать, бесконечными возможностями своего развертывания, если только ее взять диалогически. Но мне думается, что при внимательном, скрупулезном логическом исследовании — внутри данной логики, — скажем, античной — необходимо между Платоном, Аристотелем, далее — Проклом — ... установить отношение развития, связь последовательных этапов. Именно такаясвязь будет логической,а не художественной, но — тогда — последняя связка этогоуточнения(скажем, от Платона — к Аристотелю) и будет плавным переходом к последующим “христианским” логическим ходам.

Если учесть такой жесткий логический контроль — контроль все более точной “аргументации” и дамоклов меч “исключения противоречий”, то Платон будет действительноснятв Аристотеле, плотность логической ткани будет все время возрастать и — именно в логическом плане — выстроится от Гераклита... вплоть до... Гуссерля... восходящая логическая линия, Все резервы и “дополнительные” ответы (скажем — Платона на мысль Аристотеля) окажутся лишь уточнением и артикуляцией исходных (Платоновых) утверждений. Будет углублением Платонова тождества. Линию восхождения это не нарушит ни в малейшей мере. Что касается чисто метафизических или поэтических идей Аристотеля или Платона, то они, возможно, и не будут “сниматься”, они сохранят художественный или онтологический интерес, но к логике сие отношения не имеет.

Я мог бы еще многое Вам возразить, но “думающему — достаточно”.

Все основное возможно свести к тезису: феноменология диалога извечно обречена преодолеваться, преображаться в логику целостного монолога. Из такой обреченности (как к ней ни относиться...) выбраться никому не дано. Если только мыслить логически последовательно.


Слово берет Диалогик.


Мне кажется, коллега Монологист, Ваша аргументация последовательно развернута и внутренне убедительна. Такой развернутой и такой замкнутой аргументации я не слышал от других своих оппонентов-монологистов. То ли дело спорить со своим alterego. Все мои грехи Вам известны.

Но мне все же думается, что вся Ваша аргументация характеризуется одной особенностью. Над Вами, неявно может быть, довлеет нововременной смысл разумения и логики. Смысл Познающего Разума.Хотя Вы и говорили о других разумах, говорили о возможностях выстроить в одну лестницу обоснования все формы Разумения, но все это осуществлялось в статусе логики познания. И убедительность Вашей аргументации во многом психологически связана с тем, что все мы (и Монологист и Диалогик) все-таки — в плане артикулированной логики нашего мышления — остаемся людьми нововременного сознания, людьми познающего разума.Поэтому Ваша аргументация — это аргументация нашего собственного, наиболее мощного alterego, человека, выращенного в реторте познающего разума.Это — в целом. Но вот что я хочу сказать для начала, не вдаваясь в детали, однако выявляя некоторые, на мой взгляд, основные линии нашего спора...

Итак, нам надо понять, “что есть логика”?.И отвечая на этотвопрос, мы, в Новое время, неявно, а может быть и осознанно, подменяем вопрос. Для познаниявопрос о том, “что естьлогика?” переформулируется как вопрос — “в чем ее — логики — сущность?”.Бытие логики и ее исходное полагание не суть важны, это лишь феноменологически значимое возникновение логики (из “не-логики”...), способов ее проявления в сфере сознания, но для мышлениялогика существует только в ее сути,в ее “снятом” генезисе. Следовательно, по Вашей схеме, логика начинаетсятам, где царит рефлексия,но в собственной форме господствуеткак понятие о понятии. Если логика — это конечная истина мысли, то она действительно есть только в Идее (даже проще — в “идеале”). Скажу резче — для Монологиста логика там, где снято бытие(в его вне-логичности) и где даже сама сущность мысли снята — в конечном счете — в Идее понятия. Или можно еще сказать так: для Вас — логика этознание логики,учение о логике, “вынутое” из реальных перипетий мысли. Вот тайная редакция вопроса о логике для Вашего, уважаемый Монологист, Ума. Теперь детальнее.

А. Для идеи Познания понятьсущностьлогики означает достигнуть тождества мысли и бытия.Все остальное — подробности, детали, станции, где мысль и бытие еще не полностью тождественны, когда бытие и сущность мысли не до конца отождествлены, пусть даже это “станции” на пути к тождеству мысли и бытия. Конечно, по Гегелю, этот путькрайне, предельно существен, но определяется он через свою предельную цель: достигнуть тождества мысли и бытия — вот задача (и смысл) логики. Мыслить о бытии “как о мысли” — в ее основных сдвигах (?).

В самом деле — Вы рассуждаете так.

Вот апории, характерные для античной логики: есть бытие многого и есть бытие единого; между ними устанавливается некая логическая (апорийная) связь. В этом апорийном “подозревании” бытия мысль каждый раз превращает в ничто бытие единого во имя “множества” и — бытие многого — во имя единства. Господствует “ничто” в промежутке двух “бытийностей”.

Вот антиномия, характерная, скажем, для Нового времени. Здесь “сущность” призвана снять (= понять) бытие.

Но все эти различия — только “детали”. В чистой логике все — тождественно, обобщено.И тогда оказываются все кошки серы. То есть моменты, когда полного тождества мышления и бытия еще (или уже) нет, когда мышление античное еще (!) не тождественно мышлению Нового времени, а бытие предмета познания не тождественно бытию “эйдоса” — это “промежуточные этапы”. Задача — обнаружить полное тождество разных форм бытия — в “их” (?) сущности. — ... И тогда, по сути, античная, средневековая, нововременная, восточная логика тождественны, — утверждаете Вы, возражая Диалогику. Согласен с Вами. В сущностиони тождественны. Этакий невинный фразеологизм все разрешает. Но достаточно ли этого для определения логики? И другое. Здесь неявно скрыты дваотождествления. С одной стороны, для логики необходимо, — в плане сущности, — понять, что “в сущности” тождественны бытие и мысль, и, с другой стороны (есть ли это уже иной вопрос?), тождественны разные типы логики, разные типы отношения (пусть тождества) между мыслью и бытием — эйдетическое, причащающее, познающее. Для Вас все эти различия относятсянек логике, но к “онто-логике” (или, если сказать ближе к вашей терминологии, — метафизике). И если говорить о сущности(!) логических “триад”, — Вы целиком правы.

Но если поставить вопрос иначе, если утверждать, что сверхзадача понимания логики — это понимание ее бытия —для нас, вне нас, — внутри нас — или понимание ее возможноститам, где ее еще (уже) нет, где она интенциальна в качествесубъектамышления (не равного самой мысли), то сразу все переворачивается.

Скажем,бытие логикиобнаруживается вообще вне (или — без?) сущностного определениямысли. В том “месте” (в кавычках), где нет мышления, где нет бытия. Где они только возможны, пред-полагают друг друга. Определить всеобщее бытие —значит определить его там, где оно возможно(в определении мысли), это значит определить мысльв ее возможности(в определении бытия). То есть там, где скрывается ничье место в схеме “мысль есть(!) бытие (и обратно)”. Это особое логическое “ЕСТЬ”, тождественное “не-есть...” (единое есть возможность многого). Само понимание логики означает в этом случае понимание логики как некоторой возможностимышления, возможностилогики, возможностибытия. А если бытие “действительно”, тогда его возможно (?) определять “по сути...”, но это уже не будет логика. Рассмотрим этот момент несколько конкретнее.

Ваш подход, уважаемый Монологист, предполагает один-единственный объект(и предмет) логики, единственный (на все времена) объект познания, один смысл познания, все время отодвигаемый дальше и дальше от целостного исполнения и поглощения. С выпрямлением всех зигзагов и перерывов мысли. Этот предмет: в данном случае — логика, ее сущность — уже есть, уже извечно существует где-то в идеальном логическом “пространстве”. Аристотель, Аквинат, Кузанский все глубже и глубже познают этудействительную (одну!) сущность логики. Все более точно фиксируют этот предмет да и сам смысл логики понимания (= познания). Надо только всмотреться, сощуриться и увидеть (Умом) эту — уже существующую (в Духе, в Идее) настоящую Логику, и — по слогам! по фразам! по тезисам — антитезисам! — эту небесную логику — прочитать.Бытие логики в Вашем понимании это — “бытие-действительность”, а не — вспомним Кузанского — “бытие-возможность”, причем я имею в виду возможность не в том смысле, что в сегодняшнем бытии заложена возможность будущего бытия и “снята”, воплощена в действительность возможность некоего прошлого бытия. Нет, речь идет о том, что это —современное, наличное, в это мгновение существующее бытие одновременно — вот сейчас — “только” возможностно.Соответственно, логика — это и есть возможностноебытие мышления. Реальное бытие мышления наполняется тем и другим содержанием, это мышление о том, о другом, о третьем, о физическом, о математическом, о художественном явлении, это ответ на вопрос и т.д. и т.п., но возможностное бытие мышления (и — бытия) — вот это и есть собственно логическое бытие. Логика там, где она, логика, не только есть, но где она становится,где она наканунесвоего бытия. Это же по отношению к мышлению (пред-положению) бытия. И особенно — по отношению к субъекту мысли. Он тоже тождествен (и — не тождествен) себе как одиночному субъекту. Мыслящий всегда не полностью “я”, не полностью есть, он — всегда — к кому-то обращен. Он не действителен, а “возможностей”. Он, я бы сказал, не существен,но — насущен.Так же как мышлению (в самой всеобщей форме) насущно иное мышление. Только тогда это есть мышление.

Теперь — другая проблема.

Вы критикуете мою идею “точек трансдукции”, в которых обосновывают друг друга, скажем, античная и средневековая логика, причем, как я полагаю, чем более обосновывается средневековое мышление, тем более обосновывается античное мышление, они — взаимно — углубляются. В своей критике Вы специфицируете эти точки только в одном векторе — вверх и вперед (к следующей, “высшей” логике). Обратный “вектор” для Вас не существует. Между тем я предполагаю, что субъект логики всегда “двухполюсен”; логикине“снимаются”, но взаимообосновываются, и каждая ступень логического “причащения” (к примеру, в средние века) есть вместе с тем новая ступень “определения” начал бытия (античность). Вы говорите, что моя точка перехода — точкатождествадвух логик, точка на “кривой” чистой логики (Гегеля или формального тождества). Но моя точка “двувекторна”. И чем более развит инойразум, иная логика, тем более (логически) развита моя собственная мысль. Или — в другом плане: я уже говорил, что для Вас бытие только познается, оно уже есть, но раскрывается все глубже и глубже. У меня совсем другая постановка вопроса. И бытие и человеческое “Я” только возможностны.Поэтому всегда человеческое “Я” — и логическое, и культурное, и индивидуальное — находятся в “поле риска”, в состоянии некоторой авантюры. Оно всегда возможно, но всегда может сорваться в полное небытие.Да и само Бытие (и всеобщее и личное) всегда поддерживается только своей “двувекторностью” — трансформацией прошлого и будущего — източки настоящего.

Дальше. Вы говорили о том, что любое определение существенно (и имеет статут логики) только через идею вывода.То есть так, как это понимается в Новом времени. И в редакции Гегеля, и в формальной логистике вывод выступает как некоторое отождествление разных понятий, ранее выступающих последовательно, но в итоге могущих реализоваться одновременно и слитно. Но, мне кажется, Вы не учитываете существенный момент. Что есть определение исходного начала? В нововременной логике начало действительно оправдывается выводом, правильным следованием (в бесконечность будущего). Само по себе начало нейтрально. Для античной логики (особенно в ее аристотелевской форме) любой “вывод” лишь тогда логичен, когда он “сворачивается”в определение, когда он замкнут на себе и — вместе с тем — должен предположить Бытие(первосущность), нетождественное мышлению. Вообще в разных логиках различны логические доминанты: это может быть “дедукция”; “определение”; “степени бытия” и т.д. Причем каждая из таких доминант логична в полной мере лишь вполнойсвоей экспансии: логика определения должна втянуть в себя и логику “степеней бытия” (средние века) и логику дедукции (Новое время). Лишь в этой всеобщности “Аналитика” Аристотеля будет логикой, Но такой же претензией на единственную всеобщность должна обладать и нововременная дедукция, и средневековые “степени бытия”.

Если мы учтем все эти особенности логического движения, то мы увидим, что характеристики вывода, обоснования, определения(то есть Ваша излюбленная “середина”) коренным образом отличны и тогда необходимость диалога логик обнаруживается в полной мере. Диалог начал логики — это спор внутри самой формы всеобщего обоснования.

Кстати, я бы заметил в Ваших рассуждениях еще следующее. Поскольку в основе Вашего понимания логики лежит идея логики Нового времени, то есть идея дедуктивно-аксиоматического движения мысли, то отсюда и идет Ваша некритичность к основаниям,стремление принять их условно или на веру. Для логики Нового времени исходное определение действительно выступает в качестве “чисто” логического (то есть априорно “внутри” вывода находящегося) определения. Из него изымается внелогическая,дологическая характеристика предмета понимания.Аксиома существенна только теми выводами, которые на ней строятся. Сама по себе она пустотна.

Аксиома Нового времени — это античное “определение” минус понятие “первосущего”. Сущего, а не просто сущностного. Но, если возникает некоторая некритичность к основаниям — был бы вывод непротиворечив и корректен, а до остального и дела нет, — тогда, конечно, возможно отсечение “точек начала” и ленивое присоединение одной “середины” вывода к другой “середине”, одного логического обрывка (скажем — античного) к другому логическому обрывку (скажем — нововременному). Вы довольно хитро строите свое обоснование, —неявно(нет, я понимаю, что Вы честный человек — неявно для самого себя) отождествляя любое понимание логики, любой ответ на вопрос “что такое логика?” с ответом на вопрос “что есть логика по своей сути, в своей сущности”, — в этом среднем этаже гегелевской логики.

Ну а это означает — и это будет следующий мой аргумент, — что логика Нового времени снимает при определении мышления, и логики — тем более, исходный парадокс: т.е. проблему внелогичности бытия как некой “заманки” для логики, для ее онто-логического определения. То, что так ясно выступает у Канта, в противовес Гегелю. Для Канта определить бытие необходимо (причем — определить логически,в “идеях разума”!?) таким образом, чтобы оно было не тождественно сущности, не тождественно его пониманию, чтобы оно было предельно ВНЕ нашего теоретического разума, чтобы мы относились к немунетеоретическим познающим разумом, но как “бытие — к бытию”. Но для Канта сие означает вообще покинуть домен понимания, Если этот парадокс остается,если мышление, чем более оно развито,тем более полно определяет бытие как нечто (?), не тождественное мышлению, как “не-мышление”, тогда рушится вся Ваша аргументация, дорогой Монологист. Если Вы вычитаете из аксиоматическо-дедуктивного движения эту важнейшую характеристику мышления (как мышление о том, что мышлением не является) и ту вне-логическую характеристику субъекта мысли, который полагает мышление, но сам не тождествен своей мысли, тогда, простите, что остается от философской логики вообще? Поэтому как раз налично, эмпирически (возвращаю Вам ваш упрек) мыслящий разум один,логика — одна,но в смыслесвоего бытия, в логике общения и творчества он всегда АДРЕСОВАН, всегда в ожидании ответа. Определение через тождество (меня — с самим собой; разума — с самим собой; мышления — с самим собой) есть как раз феноменологическое определение, это бытие до смысла.Это сущность, понятая череззначение,а не через смысл. Это действительно некое полу-бытие. Вот где, мне кажется, основание той убедительной критики, которую Вы развили. Повторю еще раз: да, в сущностилогика — то, что Вы говорите. Но возможностьлогики, спектр ее расходящихся определений здесь не дан. Мыслящий разум лишь тогда разум, когда он стремитсястать разумом, стремится общаться с иным разумом, понимает свою недостаточность. Так же как человек есть “Я” — лишь в той мере, в какой ему насущно “Ты”. Так же для разума: разум лишь тогда разум, когда он направляетсявопросами и ответами к иному, реальному или потенциальному, разуму. На этом пока остановимся.


* * *

Теперь скажу об одном моменте, который все время как бы ускользал из нашего разговора, но вне которого многое было бы непонятно. Думаю все же, что наш спор, спор Монологиста и Диалогика, имеет смысл только в пределах логики содержательной, логики философской (но не в контексте логики формальной). Или, точнее: в точках и сдвигах, в которых логика формальнаяи логика философскаяна мгновение отождествляютсяи переходят друг в друга. В строго формальной логике легко побеждает Монологист (легкость эта сомнительна, но об этом мы уже говорили). В пределах “внутреннего пробега” логики содержательной две эти логики могут существовать (и сосуществовать) в разных смыслах, в разных плоскостях, Но вот в тех сдвигах, где строжайший формализм и глубочайший философский смысл немогут определяться вне “процедур” взаимообоснования, там Диалогику и Монологисту не разойтись...

Сейчас будет ясно, что я хочу сказать. Для начала определю содержательную логику лишь в одном отношении, особенно существенном для Нового времени. Логическая связь и переходпонятий, доказательность и обоснованность мысли здесь понимается как связь и переход категориальные.Так, к примеру, логическая связь “формы” и “содержания” — это одна логическая связка, отнюдь не тождественная связи причины и действия (и ее переводу в чисто логическую связку “причины-следствия”). Содержание непорождает форму, не предшествует ей, не вызывает ее на свет. Между ними (какую содержательную историческую логику ни возьми) сложнаякоординационная,или — как сказал бы Гегель — рефлективная связь и переход. Правда, в обычном языке достигается такая степень формализации (и усреднения) категориальных сцепок, что не нужно даже произносить этих слов: “содержание — форма”, “сущность — необходимость — случайность — явление...” и т.д. Однако, выстраивая самое формальное логическое следование, мыслящий индивид “инстинктивно” устанавливает между теми предметными понятиями, которые находятся в центре его логического внимания (это могут быть понятия физические, математические, экономические, бытовые и т.д.) именно категориальную связь типа “формы — содержания”, или “причины — следствия” и т.д. и пр. и пр. В “открытом тексте”, в квазибессодержатеяьных логических правилах и законах неявно срабатывают формы реального обоснования, погруженные во “внутреннюю речь” и в этих глубинах постоянно пульсирующие. Скажу только, что в этих неявных категориально-логических связках (когда, скажем, “атом” осмысливается как “возможность”, его действие как “действительность”...) логический смысл категориальной связи “содержание — форма” принципиально отличен от логической связи “сущность — существование” и от всех иных логических форм обоснования.

Между всеми этими логическими формами “сущностного”, или “смыслового”, обоснования, в свою очередь, существуют сложные связки (второй производной), выстраивая целостную ткань содержательно-формальных обоснований, выводов и определений.

Вот в этом смысле я говорю о философской логике движения мысли, и именно в этом смысле осуществляется наш спор “Диалогика и Монологиста”.

В Логике Гегеля (наиболее содержательной рефлексии формальной логики Нового времени) это категориально-логическое движение идет “насквозь” через все исторические эпохи, восходя от понятия бытия (античность) — к абсолютной Идее (Новое время). Это и есть “монологика” в ее собственно философском смысле. Стыки и качественно-логические “переходы” между эпохами осмысливаются в гегелевской “монологике” как сдвиги от логики “перехода” (Бытия) — к логике “рефлексии” (Сущности) — к логике развитияПонятий. Переход, рефлексия, развитие — это и есть основные формы логического движения, расположенные в режиме “снятия”, строго субординационно (все выше и выше; глубже и глубже; ближе и ближе к “истинной логике”). Причем логика “перехода” (к примеру — количества и качества — в меру) и логика “рефлексии” (к примеру — взаимоопределения сущности и явления) не только завершаются — по Гегелю — логикой развития понятий, но и подчинены этой интегральной логике “обоснования” (от абстрактного — к конкретному). И переход от логики “перехода” — к логике “рефлексии”, и переход от логики “рефлексии” — к логике “развития” осуществляются в истинной (то есть развитию понятий подчиненной) логике. “Развитие” — это истина и “перехода” и "рефлексии" какнеких низших, превращенных форм мысли.

Так — дляГегеля.

Если спорить с этим — Гегелевым — вариантом философской монологики, то моя — диалогическая — позиция состоит в следующем:

1. Я утверждаю, что логика “перехода” мыслей и логика “рефлексии категорий” не “снимаются” в логике развития понятий, но “взаимообогащают” и взаимообосновывают друг друга. В этом смысле “переход” и “рефлексия” не только “ниже”, “недостаточней” развития (см. Гегель), но и наоборот: логика развития понятий позволяет — не снимая — углубить и глубже укоренить логику перехода и рефлексии. Или, говоря иначе — углубить и укоренить понимание бытия, предметности как “первосущего”, — как реальности, внеположной понятию; углубить, закрепить, укоренить особенное понимание субъектамысли, несводимого к своему собственному мышлению, укоренить понимание рефлексии до идеи степеней бытия (где высшая степень — бытие — как акт первоначального порождения бытийности). В этом плане “переход” и “рефлексия” (я все время использую гегелевские определения, хотя само это подразделение представляется мне ограниченным, но это уже — иной вопрос) глубже и “достаточней” определяют логику, чем идея “развития понятий”. ...Но (см. первое “выше” и “достаточней”).

Или — снова определяя несколько иначе: античная логика “первосущести” бытия (по отношению ко второй “сущности познания” в нововременном смысле) есть “высшая” логика и движение к ней — от идеи “развития” понятий, от Нового времени, есть “восхождение” (?) и “конкретизация” (?). Хотя столь же существенно и первое (гегелевское) определение. Здесь необходима постоянная инверсия “высшего” и “низшего”.

2. В сфере каждой из работающих исторических логик формируется свой — неповторимый — логический строй, актуализирующий одну из всеобщих возможностей бесконечно-возможного бытия. Соответственно, в каждой логике есть своя связь и осмысленность “категорий”. Причем потенциально — всехлогический категорий, а не только их чисто бытийного или чисто сущностного “отрезка” (ср. Гегель). Так, в античной философской логике идея “идеальной, внутреннейформы(эйдоса)” имеет совсем иной смысл, чем идея формы в логике мышления нововременного, в пафосе познания. В античности именно идея формы, преодолевая диффузность и ничтожность “содержания”, оказывается наиболее глубокой категорией, сближенной с первосущестью бытия. В нововременной логике идеясодержания(сущности), преодолевая статичность формы, оказывается основой движения (логического) к истинному понятию, к понятию знаемого предмета. Это лишь один “пример”. Соответственно, диалог логик есть сложное, многоосмысленное сопряжение (и спор) многообразных идей формы, как она понимается в разныхлогиках; идей содержания — в разных логических наклонениях и т.д. и т.п. Каждая категория (форма, к примеру) есть фокус целостной категориальной (и — глубже — логической) системы, к примеру — античной, и — в той же мере — фокус иной категориальной системы, — в их сложнейшем и тончайшем внутреннем диалоге и взаимообосновании. Причем в такой диа-поли-логической форме каждая категория логического движения (в сопряжении с данным предметным понятием) реализуется — прежде всего и осознаннее всего — в мышлении и бытии человека современного, живущего в конце XX века.

3. Но в чисто категориальном,статуте различные логики так бы никогда и не встретились в диалоге и существовали бы отчужденно, в разных “метафизиках” или (и) заподлицо усреднялись и отождествлялись бы в безразличных, строго формальных правилах и законах (“тождества”, “противоречия”, “исключенного третьего”...). Дело в том, что в любой (античной — см. Аристотель, или нововременной — см. Гегель и Кант) категориальнойсистеме воспроизводятся лишь предикаты, атрибуты некоего анонимного “логического субъекта”, предмета понимания, постоянно как бывыключаемогоиз явной логической структуры. Этот логический субъект остается книгой за семью печатями, лишь подразумевается “по ту сторону” предикативных категориальных “таблиц”. Точнее — где-то в самых глубоких глубинах “внутренней речи”, смысловой семантики.

Но до тех пор, пока встречаются безсубъективные категориальные связки различных исторических логик, до тех пор всякие стыки между ними, не опираясь на нерастворимое ядро особого “типа” бытия, легко усыхают в связки очищенно формальные, лишь продолжающие друг друга (в отсутствие тех различный форм бытия,что могут и должны пониматься в различных логиках). Тогда Абеляр легко продолжит Аристотеля, а Гегель — Абеляра (если опять-таки оставаться на поверхности чисто категориальных связок и дефиниций).

Диалог логик может возникнуть (не может невозникнуть) только тогда, когда логический спор пойдет о началах логики, о различных (но могущих и долженствующих обосновать друг друга) — предметахпонимания, о разных формах актуализации бесконечно возможного бытия.Так, узелки различных категориальных смыслов формы (если вспомнить приведенный выше пример) или различных категориальных смыслов “дедукции” (в средние века и в Новое время) затягиваются только в том случае, если осознанно определен различный предмет понимания и фиксирован различный (всеобще — то есть логически-различный) смысл самой идеи понимания; если предполагается различный (спорный!) ответ на вопрос: “что есть понимание?”. Если же этот узелок незавязан, не стянут в одну точку (начала), то “категориальные цепочки” распадаются и... существуют абсолютно (метафизически) самостоятельно или (и) формально-логически тождественно. См. начало этих — в пункте 3 развитых — размышлений.

Поэтому, вообще-то говоря, даже в расширенных пределах логики категориальной(предикативной) монологика (после нескольких затруднений) все же возьмет верх, а диалогика (в предлагаемом смысле слова) останется лишь благим пожеланием.

Итак, только еслив логику каким-то образом будет введен неисчерпаемый своими атрибутами “логический субъект” (1) и если для понимания этого “логического субъекта” необходимо подключение — в точке логического начала — двух (минимум) различных логик, различных форм всеобщности (2), только тогда возможно всерьез говорить о диалогической альтернативе.

Таким камнем преткновения и краеугольным камнем выступает в моей концепции логическая идея двойного (собственно логического) определения началалогики. Оно, как я утверждаю (см. “От наукоучения — к логике культуры”), соединяет два логических закона: тождестваи — достаточного основания.Обоснование оказывается логически безупречным и достаточным, если в исходном определении (начале, аксиоме, “логическом субъекте”) одновременно выполняются два взаимоисключающих императива: “следствие” должно быть тождественно основанию (тогда между ними не будет пустой “раковины”), и вместе с тем в этом начале “следствие” и “основание” не тождественны, не симметричны, одно “причиняет” или “формирует” или “определяет” другое (иначе не будет работать само обоснование). Подчеркну еще раз — это чисто формальные требования, хотя и... логически противоречивые и “дополнительные” (в боровском смысле). Так вот, — введение идей диалогики делает возможным такое — невозможное — сопряжение. В исходном определении (в определении начала логики) отождествляются две различные (несводимые, всеобщие...) логики и одновременно они взаимообосновывают друг друга и — одновременно (еще одно необходимое требование) — диалогизируют, логически общаются между собой. Как это происходит, я — Диалогик — пытался рассказать выше в самих перипетиях нашего спора, а требуемая “неисчерпаемость” исходного логического субъекта (предмета мышления) предположена самим феноменом взаимообоснования — в точке начала — двух (это минимум) логик, способных к бесконечному развитию и углублению. Вот, как я понимаю, решающие и достаточно беспощадные условия продуктивности нашего с Вами (уважаемый Монологист) спора и — это уже я, несколько нахально, предполагаю — решающие основания моей “победы” в этом ристалище...

Но, впрочем, вернемся еще раз к нашему основному сюжету.


Монологист

Давно ждал, когда Вы вернетесь к основному спору. Да, может быть, у Вас получается историянеких авантюр логики.Ее приключений. Здесь Ваша интерпретация сильна. Но знаете, чего у Вас нет? Мне кажется, в Вашей диалогике никогда не может быть осмыслена логика истории.Как ни странно, Вы, такой энтузиаст историзма, как раз логику собственно историческогопроцесса (в том числе — логику историимысли) и не осознаете. С ееодноразовостьюиневозвратимостью —не только бытия людей, но и их мысли. Люди живут один раз в своем физическом, цивилизационном, ЭТОМ бытии, а затем бытие уходит в НИЧТО и сохраняется только в снятой форме.Хотите сказать — в “снятой форме культуры”, — говорите так. Хотите сказать — в “снятой форме Страшного Суда, где опять-таки реализован — до конца — смысл истории, — что ж, и в таком решении земная жизнь мысли должна быть снята. На пороге — Гегель. Но в любом случае, как сказал бы Бердяев, один из героев Вашего прошлого и позапрошлого докладов, история — это не двувекторный “раздрай”, это — стрелаЗенона, ее полет имеет свойконечныйсмысл, свою конечную цель. Люди реально, телесно живут один раз, а в следующем поколении их живая мысль живет уже только в видемысли “отцеженной”, в форме снятого воспоминания. Вливается в следующие мысли, уплотняется в “последнем слове”. То есть содержание (вплоть до “конечного пункта”) как бы уходит в ничто, сохраняется только в форме логики, в форме языка.Вы, дорогой Диалогик, уничтожаете смысл истории, ее стрелу. А стрела имеет смысл в цели ее полета. В гегелевском смысле и в бердяевском, в христианском или исламском. — Ваша логика, да, я согласен с Вами, логика культуры (точнее — определение культуры), но не логика историимысли, которая, хочешь — не хочешь, всегда восхождениеи снятие!Логически сие означает (вернусь к своей аргументации в первой серии моих размышлений): каждоеначалологически должно быть понято как "продолжение",как момент умозаключений. Только воспроизведенное в схематизме “это следует из… а из этогоследует...”, т.е. только понятое по схеме “alsob... (как если бы) оно было средним членом умозаключения...” начало будет понято логически,как бы оно ни было изначально в феноменологическом смысле.

Возьмите Декарта. Декарт очень тонко обосновал, что не только Ваше начало, абсолютное начало логики, нокаждый момент мыслидолжен быть понят и какпродолжениемысли, и — как момент некоторогоинтуитивного скачка(начинания). Вы не замечаете главного. Строго говоря, между мыслью и мыслью, не только в самом начале мысли, но и на любом ее прогоне, в каждом “отсюда следует...” нет абсолютной тождественности, всегда неявно происходит некоторый трансцензус, некоторый скачок, вмешательство интуиции, вмешательство интуитивного произвола. Вы относите к идее начала только абсолютное начало мысли (тогда это не логика), между тем начален каждый момент (переход) мысли (доказательства), который, конечно, личностно интуитивен, в который неявно включается вся наша жизнь, весь наш жизненный опыт (понимающему — достаточно), который, конечно, не тождествен этому же моменту в мышлении другого, но логическиэта интуиция “доказанности” должна быть понята как момент дедукции. Ядумаю, что то, что Вы отвлеклись от одноразовости истории, сыграло роковую роль.

Да, в культуре — по Бахтину — все возвращается, мы сегодня существуем в античной культуре, вступаем в диалог со средневековьем, но в неотвратимом, в необратимом ходе истории, ритме истории — абсолютно одноразово, уникально каждое бытие человека, а в мысли — соответственно — каждыймомент мысли являетсяначальным,но логически он должен быть понят, то есть интуитивно встроен в логику (по Декарту) какмомент дедукции.Вы говорите, что, если в началенет обрывав цепи самообоснования, логика недостаточно логична(движение в дурную бесконечность). Но если учесть мои возражения, оказывается ясным, что само это начало, — если мы его берем в момент превращения исторически бывшего — в логически и (или) культурно бывшее, — должно быть осмыслено как (как если бы оно было) сцеплениес предыдущим. Или так: “продолжение (момент вывода) должно быть переформулировано как мера сохранения начала и обратно — начало должно быть понято как момент дедукции”. Поэтому я все-таки продолжаю настаивать, что Ваши размышления недостаточно логичны, или скажу сейчас осторожнее так: они, может быть, хороши для понимания “логики культуры”, то есть — узко современного входав логику (в ее метафорическом значении). Но тогда — вспомните мой самый первый вопрос: о чем все-таки Вы говорите — о логике (только) XX века(впрочем, тогда это не логика, то есть не всеобщее учение о мышлении) или о всеобщемопределении логики (тогда Вы просто ошибаетесь)?


Диалогик

Прежде чем отвечать на Ваши новые аргументы — немного в сторону... Буду подчеркнуто объективен. Есть еще одна линия аргументов “в пользу Монологиста”, о которой я сегодня почти не говорил, поскольку — в другом плане — много об этом писал; но вкратце воспроизвести эти аргументы все же необходимо.

Речь пойдет о всеобщих претензиях “монологики” в контексте самого диалогизма(поэтому об этих аргументах говорю я — Диалогик).

Во-первых, “монологика”, главным образом в форме логики формальной, необходима как некое логическое “эсперанто”, как утверждение тех элементарных правил взаимопонимания (закон противоречия, тождества, исключенного третьего...) между людьми и философскими системами разных эпох, вне которых (правил) разговор “через века” вообще невозможен. Хотя бы в том смысле, что, только вдумываясь в эти общие правила, начинаешь понимать их недостаточность и упрощенность, и оказывается возможным начинать принципиальный логический спор. Или, определяя иначе, — возможно перейти от внешнего, грамматически нормированного языка — к внутренней речи, с ее особым синтаксисом и семантикой; синтаксисом и семантикой не “значений”, но — смыслов. (С учетом философской возможности давать эту внутреннюю речь — “открытым текстом”, не в психологии, но в логике речи.) Здесь-то и оказывается, что те же — формально — обороты: “таким образом, доказано, что”, “отсюда следует”, “если это вывод корректен, тогда” и пр. и пр. — имеют в разных философско-логических интенциях совсем иной смысл и, будучи — формально-логически тождественны, они — в контексте философской логики — есть скрытая, смазанная форма диалога, форма сопряжения различных логических вселенных.

Во-вторых. Диалог логик имеет реальный всеобщий (а не просто эвристический) смысл только в том случае, если каждая из логик, каждый голос в этой полифонии способен развернуться во всеобщность, может быть представлен как единственный,всеобъясняющий, всепонимающий, причем не только в онтологическом плане (актуализация одной из всеобщих возможностей бесконечно возможностного бытия), но в строго логической проекции, в виде всеобщего (или претендующего на всеобщность) формализма. Здесь Монологист полностью (!?) прав. Вся сила монологики Нового времени обращена как раз на стыкии швымежду различными логиками, и ее, “монологики”, всеобщая “миссия” и состоит в том, чтобы в этих стыках, переходах, когда та или иная историческая логика стремится “замкнуться на себя”, всеже — с трудом, со скрипом — осуществлять свою исходную операцию “выпрямления”, “восхождения”. Монологике необходимо как быне датьисторическим логикам закругляться, отделяться друг от друга, необходимо “представить” замыкание — каклогическую конкретизацию; определение — как момент дедукции; “степень бытия” — как форму перевода связки “причина-действие” в формальную связку “причина-следствие”. В итоге действительно всялогическая история “от Вавилона до наших дней” предстает как непрерывная линия восхождения и дедукции. И это — отнюдь не какая-то логическая ошибка, это — необходимая форма логического представления формализмов Нового времени как формализмоввсеобщих, единственных,включающих в себя и логику античности, и логику средних веков, и логику, к примеру, Индии (см. книгу Щербатского) как моменты единой, одной логики. Или скажу так: логические формализмы Нового времени могут участвовать в диалоге логик тольков форме всеобщей, единственной логики, охватывающей и Аристотеля, и Аквината, и Кузанца...

Но, только... Такой же формой и волей превращения во всеобщность своих особенных логических формализмов (своих технологий истолкования обобщенных логических правил) обладает (должно обладать в контексте диалога логик) и мышление античности, и мышление средних веков, и мышление Востока. Надо учитывать, что, к примеру, если для познающего разума это — технология “выпрямления и уплотнения”, то для эйдетического разума — это технология “закругления”, эйдетизации любой логической процедуры (между тем, в контексте очищенно формальной логикимежду “выпрямлением” и “замыканием” никакого различия не существует).

В этом отношении Гегель — величайший формальный логик Нового времени: свое основное внимание он обратил на “стыки” между различными историческими логиками и сумел — логически точно и корректно — представить каждый такой стык (онтологически значимый) как момент строго логическоговосхождения и дедукции, сумел каждый соблазн “замыкания на себя” или на “свое понимание бытия” отвести все новыми и новыми процедурами снятия. Это был действительно подвиг обращения многих логик (очень точно Гегелем изображенных) в одну-единственную логику Нового времени, обращения многих различных онтологии — во всепоглощающелогическийплан.

В-третьих. Строгая монологика есть основная “подкладка” нашего современного мышления, есть наиболее действенный внутренний контролер нашего — людей XX века — логического рассуждения. И античная логика, и логика средневековья, и логика Востока так отдаленно отстранены от нас, что их “логические формализмы” имеют как бы чисто архивный интерес; в нашем духовном обороте они значимы в основном своим метафизическим содержательным планом. Иначе — с мышлением Нового времени. Это мышление легко отождествляется с “логическим-само-собой-разумеется”, с теми фигурами, что освоены нами вместе с содержаниями современной математики, или физики, или (и) обыденной жизни, и, в итоге, современный диалог есть — в речевом плане — диалог нововременных форм внешнего языка(языка повседневной коммуникации) и — тех форм внутренней речи,в которых и гнездятся живые реликты и зародыши прошлых и будущих логик. Все остальное выступает как некое “приложение”, несколько искусственно (исследовательски) внедренное в нашу мысль, в наше бытие.

Эти три момента необходимо постоянно учитывать, но они — все же — лежат как бы в стороне от нашего основного спора, в котором главное внимание обращено на “онто-логический” диалог Монологиста и Диалогика. Но вернусь к Вашим последним аргументам. Должен признать, — Вы меня поставили в достаточно сложное положение. Конечно, я бы мог сказать, что включение в наш спор средневекового и античного, нововременного и средневекового мышления углубляет эту “диаду” Нового времени и современности. Тогда получается, что все они должны стоять в многозначно “дополнительных” отношениях друг к другу и изменяют само понимание классической логики. Все будет гораздо сложнее выглядеть, если мы включим действительно предельные (и претендующие на всеобщность) идеи понимания в средневековом, античном, восточном мышлении. Но сейчас я не буду вдаваться в эти невыносимые для Вас “детали” и ограничусь неким полусерьезным, полукаламбурным, но все же, думаю, наиболее существенным возражением.

Да, уважаемый Монологист. Все-таки Вы забываете, что наш спор имеет смысл как аргументация Монологиста в ответна явную и неявную логику Диалогика (и обратно). То есть все же только в режиме “вопроса-ответа”, в режиме диалога,сама логика нашего спора имеет смысл. Если бы Монологиста не было, я должен бы был его выдумать, потому что сама диалогика строится только в ответ на вопрос монологиста,на Разум Нового времени. То, что очень точно выразил Бахтин, говоря, что смысл —это ситуация, в которой необходимо существует вопрос-ответное напряжение. Смысл есть тогда, когда есть ответ на некий (явный или скрытый) вопрос. И поэтому вся Ваша Логика монологиста все же существует и реально действует только как момент некоторого диалога, как диалог во второй производной. То есть в основе той речевой структуры, которая актуализируется как монолог, заложено бахтинское понимание речевых жанров. Не случайно Вы, коллега Монологист, вспомнили не только Гегеля, но и Канта.В самом деле, внутри самой логики Нового времени предположение бытия, нетождественного мышлению, бытия как “немышления” оказывается необходимым для определения самого статуса и характера (теоретического) мышления. Неявно, — троянским конем, — но Вы втащили идею диалогики в строение своей монологики. Потому что — вне спора с кантовской трансцендентальной логикой — гегелевская спекулятивная логика будет поглощать любое бытие и уничтожать его, а в результате поглотит самое себя, потому что будет она “ни о чем”, перестанет отвечатьна вопрос бытия. Неслучайно я часто подчеркиваю (особенно в своей книге “Кант. — Галилей. — Кант”), что как раз в кантовских идеях разума, в обоснованиях теории строжайшими логическими выводами определяется... необходимость вне-логического бытия. В этом и состоит основной заряд, основная тяга, основной смысл кантовской “Критики чистого разума” и других его Критик.

Причем речь сейчас идет не о различных “метафизиках” Гегеля и Канта, но именно о логике— в самом строгом (в Вашем, уважаемый Монологист) смысле. Строго логическое (в этих формах силлогистики) кантовское обоснование внелогического бытия оказывается необходимым “дополнением” (дополнением “до” корректной логистики) по отношению к гегелевскому обоснованию насущной — для логики — тождественности мысли и бытия (на “стороне” мышления). Только в таком “дополнении” каждый момент вывода оказывается точным и достаточным относительно к тойсамой “середине” логического следования, о которой Вы так заботитесь. И — относится к смыслу познанияпредметупознания).

Поэтому, даже когда Вы мне, коллега Монологист, возражали, то наиболее сильны, наиболее основательны Ваши воззрения были тогда, когда Вы привлекали к ответственности не только гегелевский, собственно монологический полюс, но и кантовский или, скажем, картезианский полюс, предполагающий нетождественность бытия и мысли и — отсюда — необходимость развития инойлогики или хотя бы внелогического бытия. Ведь не случайно все же и не просто в порядке такой логической игры я спорю сегодня с самим собой. Сама последовательность аргументации Монологиста может быть понята в плане “диалога” мышления и бытия, в плане внутреннего спора, необходимого для диалогики, как она выступает в конце двадцатого века.

Однако в этом интегральном моем ответе мне бы хотелось обратить внимание на некоторые моменты, которые для меня как диалогика являются существенными и которые возбуждены Вашими возражениями.

Во-первых, очевидно, в моем обосновании диалогического подхода необходимо учесть, что исходные “аксиомы” античной, средневековой, нововременной, восточной логики бессмысленны, если они только формальны, если в них нет того, что есть “вне их”. Если они не “о чем-то”. Но тогда необходимо в “логику начала” (кстати, Вы это не воспроизвели, ссылаясь на мою основную аргументацию) вводить не только рассудок и разум, но неопределенную “способность суждения”,если говорить вместе с Кантом. Тогда, определяя предмет, который не тождествен форме своего определения, я ввожу некое “особенное”, требующее каждый раз менять самую логику. Безспособности суждения опредмете, только в пределах рассудка и разума наш спор действительно будет достаточно бесперспективным.

Во-вторых. Очевидно, развивая идею диалогики, очень важно учесть точку замыкания единой логической системы в некое “мега-понятие”. Тогда исчезает Ваша отдельная логикадедукции и логика определения.Тогда вся дедукция замыкается на начало и способ переопределенияэтого начала. В философской логике каждая отдельная логическая система — античная, нововременная, средневековая, каждая логика иного, но еще не осмысленного движения мысли — обязательно должна быть понята, — только тогда она может быть понята диалогически — как некое единое “мега-понятие”, замкнутое на себя и переопределяющее — в полном развертывании дедуктивного вывода — собственное начало. Так, собственно, по гамбургскому счету — и получается у Гегеля.

И, наконец, еще одно, для меня очень существенное. Самый спор Монологиста и Диалогика неявно (но требуется, чтобы это делалось явно) происходил односторонне: лишь вокруг идей “логики диалога логик”. Не только Монологист, но и Диалогик вели свой разговор только в одной плоскости — за или противдиалогичностимышления... Но это лишь одна плоскость (проекция) логики начала логики. Это лишь одно из (минимум) трех или четырех определений. Всянаша логика действительно может строиться как логика “диалога логик”. Но вся наша логика может и должна быть также понята как логика “трансдукции”,то есть взаимо-превращений и появлений разных логик. Тут уже (или еще) нет диалога. Есть лишь его порождение. Далее, вся (!) наша логика должна строиться как логика парадокса,то есть — воспроизведение в логическом начале внелогического Субъекта и Предмета мышления. Тогда особое значение Начала логики перерастает проблему диалогизма. Начало, понятое только в контексте диалогичности, — необходимо, но — недостаточно, оно еще не выявляет суть нашей логики. Не случайно, определяя ту логику, которую мы пытаемся в нашем кружке развивать, можно определить ее, используя математический образ, как некую “группу преобразований”. Диалогическое, — парадоксологическое, — трансдуктивное преобразование всейнашей логики. Подчеркну еще раз: всялогика, в целом, определяется в каждом из этих определений и, пожалуй, наиболее полным ее определением является определение как “логики началалогик”.

Поэтому спор Монодогиста с Диалогиком есть лишь первая, прикидочная редакция коренного, внутреннего, органичного диалога между различными ипостасями “логики начала” — между “диалогикой” и “логикой парадокса”, между “диалогикой” и “логикой трансдукции” (диалога уже и — еще — нет...). Но это — особый, очень существенный и мало продуманный вопрос.

Теперь, исходя из позиции Монологиста, с пониманием определенной “дополнительной” правды, заложенной в его возражениях, я хотел бы продумать — в заключение — еще три момента, определяющих действительное значение “монологики” специально в диалогическом преобразовании нашей “логики начала”,

Во-первых, нужно признать, что мощная тяга к монологизму действительно доминантна в контексте (единой?) европейской философии. Есть некое особое отличие “логики культуры” от всехпредыдущих форм европейской логики, европейского разума — от античной, средневековой, нововременной. Это отличие сближает все эти предыдущие логики в их тяготении к монологизму. И античная, и средневековая, и нововременная логика (кстати, в которой есть еще один важный момент — но об этом я еще скажу) есть формы одного — европейского — разума, то есть неявно идея какого-то сквозного разума — от Парменида до Хайдеггера — все время присутствует в наших размышлениях, и Монологист в этом плане опять-таки прав. Речь (у Диалогика также) идет о диалогизме в пределах действительноодного —начинающегося от античности, — типа разумения. Об этой сквозной теме европейского разума мы как-то специально говорили. Но и в этих пределах логика античная, средневековая, нововременная обладают еще и некоторыми особыми, более в узком смысле монологическими чертами, свойственными не только нововременному пониманию.

Что это такое? Во-первых, все эти логики открывались, как бы “на полюсе бытия” — в сторону метафизики, но не в сферу иной логики; бытие определялось всегда как “не-мышление” или (как у Гегеля) “недо-мышление”, то есть понималось как некая таинственная, неизвестная сфера, уходящая в ничто. Бытие не было “зажато” между разнымилогиками. Логика вечна — пускай античная “для себя”, средневековая “для себя”, нововременная “для себя”, но развивалась эта логика, бесконечно ассимилируя только “свой” собственный (по-своему неизвестный...) мир. “Слева” — мысль; “справа” — бытие для этой мысли; хаос превращается (бесконечно) в космос; “предмет познания” — в “результат познания” (в понятие)... Так происходило во всех европейских формах понимания. Диалогическая закраина возникает лишь на мгновение, — когда побеждает иная (новая) логика, а затем предшествующая логика, скажем античная — уже у Прокла, а в христианской теологии все более явно, — выступает как нечто недостаточно логичное, не способное себя обосновать. Отодвигание бытия все глубже и глубже, дальше и дальше “направо” — оказывается общим пафосом всех этих логик.

Но не только это.

С другой стороны, и сам разум определялся (во всех этих трех логиках) лишь в той мере, в какой он понимался как единственно истинный всеобщийразум. А “индивидуальный разум” — как некое его частное, феноменологическое — вот в этом человеке — воплощение. В античном разуме, скажем, каждый раз обнаруживалось, что индивидуальный ум есть лишь проявление всеобщего эйдетического стремления к единой форме форм. В средневековье — индивид и его интеллект — эманация Божественного Духа; в Новое время индивид “снимает” свою индивидуальность в тождестве Духа и Идеи.

В логике культуры впервые “демиургом” (безусловно, это неточный термин) логического движения оказывается разуминдивида.Тогда всеобщность — феномен не обобщения, но общенияразличный умов (об этом я уже говорил). Итак, всеобщий характер субъекта мышления (его внеположность индивиду) не только в гегелевском смысле, но и в античном, но и в средневековом смыслах был необходим для работы разума.

Следовательно, и в этом отношении они тяготели к монологизму, их тайный замысел был наиболее полно выражен именно в логике Нового времени. Дело еще и в том, что предположение о том, что разум внеличностен и абсолютен, уже есть допущение единственного (хотя, может быть, еще не до конца понятого) истинного бытия.

В логике культуры индивидуальный разум возможностновсеобщ, через плоть произведения, в бесконечном трагическом общении с другими индивидами, с другими не только реальными, но и потенциальнымиразумами. А само бытие оказывается, как “колобок” сказки, зажато между разными разумами; идет спор между разными разумами об определении и о сути бытия. Поэтому наш разговор с Монологистом существен по иному, уже серьезному счету и может быть осмыслен в ином, чем в предложенном тексте, в более напряженном логическом смысле.

Но это — в будущей работе.

И, наконец, самое последнее.

Чтобы не подумали наши слушатели, что я уж так “разгромил” Монологиста.

Тут есть еще одна действительно серьезная проблема. В диалогике античная, восточная, средневековая, нововременная логика представлены как одновременные, —только тогда они могут — вслушиваясь и понимая —отвечатьдруг другу, задавать новые вопросы и взаимно развивать свой смысл. Но это значит, что в диалогике должно быть воспроизведено и сконструировано одно логическое “пространство” и одно “время”для всех логик. И наличность и возможность диалога зависит не только от наличия многих всеобщих логик, но и от этого единого, одного “интервала” (пространства-времени).

Причем этот “интервал” (и — в этом смысле — “монологичность”) необходимо не просто декларировать, но постоянно поддерживать, фиксировать, исправлять все его нарушения, устранять “шумы”. Необходимо постоянно восстанавливать это одно одновременное логическое пространство, постоянно иметь его в виду. В этом смысле, в смысле необходимости — для всех логик — быть в одном “интервале”, в такой единственной “naturanaturans” (ср. субстанцию Спинозы), где исчезает иерархия времен, возникает одновременность логик, что характерно, скажем, дляпроизведения культуры, в этом смысле диалогика есть “монологика”; она “монологична” (кавычки означают иной план монологизма) в смысле предположения одного логического пространства и времени. И над этой проблемой надо еще работать и работать.


Монологист(многозначительно). Вот видите, все-таки я был прав.


Диалогик. Ни в коем случае. Здесь я бы Вам сказал, что... Впрочем, отложим продолжение нашего спора до следующей встречи. На сегодня — достаточно.


ДиалогикМонологист. Какие будут вопросы, возражения, соображения? К диалогику или — монологисту обращенные. Мы — вместе — постараемся ответить.


III.ОЧЕРК ОБСУЖДЕНИЯ


(К сожалению, по техническим причинам обсуждение записано отрывочно. Кроме того, основной темой обсуждения оказался не столько текст доклада, сколько общие проблемы “диалогики”, достаточно освещенные в работах, вышедших в свет за прошедшее время. Поэтому здесь представлены толькоответына вопросы и возражения, причем только в двух узлах.)

Первая проблема (эта проблема была поставлена в вопросах и выступлениях В.Л. Рабиновича, А.Ю. Шиманова, А.А. Григорьева).

Вот обобщенная постановка вопроса.

ВОПРОС. Самые серьезные возражения Монологиста можно свести к двум аргументам. Первое.Это о том, что Диалогик не замечает исторической трагедии, — реальной исторической одноразовости и неповторимости всего “происходящего” и совершающегося, — то есть, говоря логически, — их снятия. Диалогика, говорил Ваш оппонент, внеисторична; для диалогика есть лишь одновременность —в культуре, во вторичномбытии вещей и людей. От конкретной, одноразовой единственной жизни Вы мгновенно переходите в эмпирии культуры, где все прошедшее живет (и если очень захочет, — диалогизирует), но все это происходит действительно только на логических или “произведенческих” небесах культуры. Вы, Диалогик, уничтожаете стрелу истории и человеческой жизни. Второевозражение где-то сходится с первым. Если Вы (отторгнув стрелу истории) все историческое переключаете в одно время культурного диалога, тогда монологика, исключенная из истории, входит — в Ваше построение — “троянским конем” этого единого (одного!) времени и пространства (настоящее), в котором должны осуществляться все Ваши диалоги. Выстраивание этого одного “пространства-времени”, “интервала” (конечно же, — чисто логического) и есть возвращение к идеям монологики. Вы, по сути, не ответили ни на то, ни на другое возражение. Что, Вы взаправду не знаете ответа, или готовите эффектный удар “под занавес”?

ОТВЕТ. Конечно, не ради эффекта “под занавес” я оставил эти возражения без ответа. Тут действительно надо еще много додумать. Но какие-то соображения у меня все же есть, — скорее уточняющие и переводящие проблему в конструктивный план, чем разрешающие ее. Кстати, Вы очень точно подметили внутреннюю связь двух возражений (одно из который, впрочем, сформулировал сам Диалогик). Немного об этой связи. Логика Гегеля (один из вариантов монологики) формирует свою монологичность за счет перевода в логический статут идеи времени, той самой “исторической стрелы” (неповторимость каждого момента, движение только вперед или — вверх, некое предположение “снятия”). Да, история логически “выпрямляетсяот изгибов и развилок, осмысливается и “уточняется”, но все же исторический вектор бережно сохраняется и переводится в сферу логического развития. В “диалогике” вселогические движения, “восхождения”, ответы и вопросы существуют (проецируются) как бы одновременно, встраиваются в одно логическое квазипространство;идея времени вытесняется пространственно-подобными процедурами. Здесь с особенной силой раскрывается дихотомияисториии — культуры.Гегель — это логика истории, логика, “снимающая” историю; “диалогика”(?) — это логика культуры (точнее — “снимающая” или — пред-полагающая культуру). Дополнительность этих логик и создает собственно логическую стереоскопию современной мысли. Что это за “стереоскопия”? Снова какая-то металогика? Или...? Мне все же кажется, что у диалогики (с учетом иных преобразований “логики начала логики” — идей “трансдукции”и "парадокса")есть собственные возможности осмыслить эту “дополнительность”, не прибегая к сомнительному (уводящему в “дурную бесконечность” и в “скрытые параметры”) металогическому пути. Вот некоторые предварительные догадки.

1) В сфере смыслов, а не “значений”, то есть в “вопросо-ответно-вопросном...” схематизме, временная логика (сначала — вопрос, потом — ответ, потом... и т.д., а иначе нельзяизложить —в реальном тексте — самое изощренное “диалогическое” движение мысли) постоянно переходит в логику “пространственную”, в одновременность субъектов одной и другой (многих) логик; “затем” эта логика одновременности (прошлого — настоящего — будущего...) вновь погружается в поток времени. Просто здесь поток времени идет вобестороны (в прошлое — в будущее), и в точке их “встречи” закручивается водоворот (время-ворот) настоящего. Конечно, все это вовсе не “просто”... Но, во всяком случае, в “диалогике” есть игра времени и пространства (логических времени и пространства); в монологике такой игры, или — скажем более красиво — такого “катарсиса”, нети быть не может. Пока все это выглядит несколько метафорически, но для начала размышлений — достаточно.

2) Действительной сферой “диалогики” является — я уже об этом говорил сегодня (и писал раньше) — возможность настоящего,возможность понятия "есть...".Но если так, то сама эта одиозная “квазипространственность” изнутри заряжена временем, поскольку то настоящее время, в котором осуществляется диалог, есть (в то же время)— нечто еще несуществующее и (снова — одновременно) нечто извечное... Если бы мы исходили из “бытия-действительности”, то угроза монологичной квазипространственности наших диалогических построений была бы вполне реальна, но в “бытии-возможности” (см. Николай Кузанский) такая угроза легко устраняется.

3) Если коренная идея логики культуры — это идея начала (начала бытия, начала мысли, начала логики...), то в этом одном мгновении — в канун бытия, в небытии бытия, в первом “вздохе” бытия и — соответственно — мышления... — уже дан весь пульс времени, уже “снята” чистая пространственность. Да если еще учесть, что “растяжка” начала достигается — логически — тщательным и длительным дедуктивным сведением “конца” и начала, или, говоря вместе с Декартом — дедукции и интуиции, тогда... Тогда трагедийность истории (то ли начнется бытие, то ли — нет... и все зависит от моих начальных усилий...) отнюдь не ослабляется, но предельно возрастает в перипетиях диалогики.

И еще одно. Если вдуматься, мои три догадки — это разные грани одного размышления, безусловно нуждающегося в развитии и уточнении. Во всяком случае встраивание многих логик в одно логическое пространство (призрак монологики) на поверку оказывается рискованнейшим перевертышем “встраивания” и “разрушения”, бесконечнойналичности(диалогизирующих логик) и их впервые-начинания...

Соединяя все эти догадки, можно сказать так: логикакультуры не может ссохнуться в “монологику” именно потому, что это логика культуры. Логика в сфере произведений.Культура это и есть процесс трагического порождениявремени; бытия во времени; — вновь — одновременностиразных времен (время каждого участника реальной жизни произведения, скажем, автора, это — всегда своебесконечное время, парадоксально одновременное времени другого участника этой трагедии, скажем, — зрителя или читателя...). Логика культуры не может быть монологичной.

Теперь — несколько дополнительных соображений, пришедших сейчас в голову.

...Все же Ваша, дорогой Монологист (и его “совопросники” в нашей дискуссии), ссылка на “стрелу истории”, от которой, дескать, отсекает Диалогик свои логические построения, эта ссылка неявно имеет в виду только один вариант историзма и только одну историческую трагедию “один-раз-живущего” человека. Но если понять, что историзм античности — это не историзм “временной стрелы”, но историзм сосредоточения в один момент (“акме”) всех перипетий прошлой и будущей истории; если понять, что историзм средних веков — это историзм “векторной земной жизни”, зажатой между двумя (одной?) вечностями времени небесного; если учесть замкнутую вечность саморастворения, столь насущную “истории” Востока... если понять и учесть все это и многое иное, тогда окажется, что сама исходная трагедия бытия в историитаит в себе внутренний диалог, окажется, что историю нельзя выщелкнуть из культуры, обнаружится, что история и культура сложно перекрещиваются между собой, по-боровски “дополняют” друг друга, невозможны вне... логики ихобщения.Или, если зайти к этой же проблеме с другой стороны, можно сказать так: история — это не только (не столько?) “снятие” событий, превращение их в траекторные точки, сколько сам феномен “СОБЫТИЯ”, длящегося века и вбирающего в себя — в мою жизнь — все вековые перемены.


Но в полночь смолкнут тварь и плоть,

Заслышав слух весенний,

Что только-только распогодь,

Смерть можно будет побороть

Усильем Воскресенья.

Борис Пастернак


Или все же скажу так, как мне это видится: История — это не только история смертей (“жизнь дается один раз”), но и вечность моей короткой земной, смертной жизни.

...Здесь есть еще одна трудность и еще одно напряжение проблемы. Повторю и несколько “доверну” сказанное в докладе. На мой взгляд, многие недоразумения в споре Монологиста и Диалогика (я говорю именно о недоразумениях...) связаны с тем, что недостаточно учитывается монологическая экспансиякаждойиз исторических (всеобщих) логик. Имею в виду следующее. Определенная историческая логика становится всеобщейи становится логикойв той мере, в какой она способна преобразоватьвсе остальные логики в свое подобие, в свой “отрог”, вариант. Так, нововременная логика, логика Познающего Разума становится логикой, лишь оборачивая в свое “предвосхищение” и “подготовительную ступень” мышление античное и средневековое, работу разума эйдетического и — разума причащающего. В этом и состояла миссия Гегеля, или — в другом повороте — логики формальной (в ее нововременных вариантах). Столь же монологична (и должна быть такой) логика Разума античного, эйдетического, являясь логикой лишь в меру обращения в свою логическую веру и нововременное и средневековое мышление. Поэтому первый акт логизации той ли иной культуры мышления — это — ее предельная монологизация,в которой все формы мышления прошлых (и будущих и... еще только возможных) веков встраиваются в одну-единственную, абсолютно всеобщую (иных — нет и быть не может) логическую форму, логический схематизм.

Второй акт —диалог и взаимообоснование этих единственных и абсолютно всеобщих логик. Если диалог осуществляется напрямую между историческими формами мышления — без их предварительной монологизации и абсолютизации, то это ещенетот диалог, что может стать основой действительной диалогики, логики диалога логик. Вот это крайне важный момент дополнительности двух схематизмов “диалогики” — исходно монологического и — диалогического в собственном смысле.

...И — в заключение. Монологист спорит с Диалогиком как с единственным и полномочным представителем “логик начала логики”. Но в этом был серьезный “сбой” всего осуществленного сейчас диалога логик. Ведь — я об этом немного говорил в самом докладе — сама “диалогика” есть лишьоднаиз трех (или — четырех) превращений логики начала. Внутри собственно современной логики (современного разума, современной мысли) осуществляется более коренной диалог, имманентный онтологическому осмыслению культуры, это диалог с “диалогикой” — логики “парадокса”, — логики “трансдукции” и — собственно логики начала2. Ни логика парадокса, ни логика трансдукции совсем нетождественна логике диалога логик, больше того, они возникают как опровержение (всеобщих претензий) диалогики. Конечно, это не то “опровержение”, что выстроено моим внутренним, чисто монологическим оппонентом, но вне диалога “основных групп преобразований” логики начала, вне этого глубинного диалога и наш исходный диалог с Монологистом теряет свой смысл.

Вот несколько мыслей, очерчивающих более точный круг тех определений, в которых диалог Монологиста и Диалогика может быть осуществлен логическиразвернуто и продуктивно.


Вторая проблема. (Эта проблема, на мой взгляд несколько маргинальная, неожиданно вызвала наибольшей накал обсуждения и, если вдуматься, имеет все же какой-то болевой центр. Наиболее остро поставил этот вопрос — и в вопросительной и утвердительной форме — П.Д. Тищенко.)

Сосредоточенно вопрос может быть сформулирован так (здесь учтены не только возражения Тищенко, но и другие реплики).

ВОПРОС. Все же странно, почему наш Диалогик выстраивает весь свой спор с Монологистом в какой-то анонимной форме. Сам придумывает своего оппонента и сам отвечает на его сомнения. Если у Вас и появляется какой-то реальный оппонент, то, как правило в глубине веков — Гегель, к примеру, или — Николай Кузанский... Конечно, с анонимным “противником”, да еще заживо Вами придуманным, легко спорить, невольно заранее подбирая наиболее удобные для Вас аргументы. Но главное даже не в какой-то хитрости. Я охотно признаю, что Вы подыскивали своему оппоненту самые сильные аргументы и — по замыслу — спорили с ним вполне корректно и честно.

Главное в другом. Аргументы реального, живого философа всегда будут более неожиданны, они будут высказаны вне вашей привычной фразеологии, вне понятий, излюбленных Вами и вашей школой. Только в этом случае диалог будет действительным диалогом, да к тому же будет столкновением разных речевых культур,даже — столкновением разных речевых жанров, что потребует очень тонкой и напряженной игры между речью внутренней и внешней, потребует “внеположного” развития Вашей собственной речи. Ведь ясно,что монологизмисторически развивает свою особую речевую культуру и традицию, и только в этой “своей” речевой культуре монологизм может быть развит в наиболее всеобщем и точном статусе.

Да и искать таких оппонентов особенно нечего. Возьмите современного позитивиста (Рассела и Карнапа) или такого крупного философа, как А.Ф. Лосев или М.К. Мамардашвили, и — спорьте с ними, — всерьез и ответственно. Но Вы, простите меня, даже из прошлого берете не столько конкретного персонализированного Платона или Аристотеля или — Фому Аквинского, но какое-то усредненное воплощение античного Разума или — Разума средневекового. Никак не меньше. Уж тут, конечно, можно разгуляться вовсю. Даже исторические тексты здесь не помешают игре Вашего воображения. К тому же любопытно, какими приемами Вы “лепите” такой обобщенный Образ, как, к примеру, — античный Разум, предварительно устранив весь внутренний диалог реальных античных философов. Может быть, я обостряю, но, поверьте, это не придирки. Ведь диалог (и логика, выстраиваемая на диалоге) — это — в отличие от Гегеля или от формальной логики — формы, органично связанные с индивидом, с индивидуальным умом, с неповторимым этимчеловеком, со своей биографией и своей трагедией жизни. Однако в придуманном диалоге этот, для меня самый драгоценный ход диалогики, исчезает, сводится на нет. Но тогда и диалог с Монологистом (столь же лишенный своей уникальности) становится столь “обобщенным”, что, право же, лишается своего живого нерва. Оказывается слишком заданным и ожиданным.

Другой поворот того же возражения сформулировал, в частности, А. Шиманов:

— Я представил, как бы реагировал на Ваш диалог (Диалогика и Монологиста) какой-нибудь хороший классический филолог. Думаю, что он мог бы сказать примерно следующее (впрочем, я и реально слышал такие возражения).

Конструируя речь Монологиста, особенно когда Вы имеете в виду конкретные тексты — Платона или Аристотеля, Вы слишком равнодушно проскакиваете “сопротивление материала”. Формируете философскую речь, минуя греческий или латинскийязык,избегая черной филологической работы, с трудом восстанавливающейдействительный смыслдошедших до нас классических фигур. Вы не даете себе труда восстановить реальный контекст того или другого афоризма (I), продумать этимологию тех или иных философских терминов (2), сопоставить различные варианты перевода (3), вообще понять текст и его смысл почти в духе Ранке — “как это собственно было на самом деле”.

Для филолога (возможно, для каждого дотошного читателя и слушателя) Ваш Монологист лишен исторической плоти, он чересчур надуман, слишком фантастичен; если он имеет плоть, то это — плоть от Вашей плоти, его дух — слепок с Вашего духа, пусть и апофатический слепок. В этом большая проблема. Диалог лишь тогда серьезен и продуктивен, когда он — до мозга костей — филологичен. Тогда это культура речи, а не сухотка головного мозга. В сфере философии (и — особенно логики) истинного диалога, действительного Собеседника (а не Вашей тени и Двойника) быть вообще не может. В этом смысле (внетончайшей и “скучнейшей” филологии) философ, какие бы, пусть самые диалогические, воззрения он ни исповедовал, — всегда и в каждом своем слове — монологист. Или... Но это уже другой поворот: с Богом Иов говорить может. С философом никогда.

ОТВЕТ. Прежде всего — о том, в чем я целиком согласен с моими собеседниками. Сведу это согласие к двум моментам.

Во-первых,вне самой радикальной и почти предельной персонализации,индивидуализации речей и мыслей участников диалога действительно невозможна сама логическая форма "диалогизма"(этим “измом” я немного дразню гусей). К сути нашей логики относится такая парадоксальная максима: Всеобщий разум может быть только порождением (и ипостасью) индивидуального, смертного, предельного этого(и только этого) Ума. Всеобщее бытие всегда актуализируется этим (и только этим) индивидуальным, смертным, “коротким” бытием. Только в таком предположении диалог Умов и Индивидов будет иметь действительно парадоксальный характер общения различных уникальныхвсеобщихформ бытия и разумения. Если один из наших “спорщиков” не этот, тогда сам диалог носит усредненный, внебытийный характер, тогда, короче говоря, это—недиалог в строгом логическом смысле слова. Так что я понимаю Ваш пафос, мои оппоненты, когда вы ищете хоть немного “этости” у “моего” (?) Монологиста, когда вы хотите, чтоб я мог вслушиваться в его реальные неожиданные возражения, слышать его реальную речь, вдумываться в его личный (а не мной придуманный) Ум. Пусть это будет Лосев, или Мамардашвили, или Платон, или — на худой конец — Гегель, но только не сконструированный на кончике моего пера, обобщенный и усредненный Монологист... Да, без “этости” ни в каком диалоге не обойтись. Но только... Впрочем, сейчас — осогласиис возражениями и вопросами моих оппонентов. О разногласии — позже.

Во-вторых, я согласен с возражениями “от Филолога” вот в каком отношении. Действительно, если для последовательного монологиста все речевые тайны полностью “выголашиваются” (или должны быть выголошены) и от них остается лишь формальное, “прозрачное” движение языковых фигур, то для диалогики существенно сохранить филологическую стихию, игру внешней и внутренней речи, связь сдухомязыка, с несходимостью “речевых жанров” (форм высказывания) и т.д. В этом плане возможно сказать, что идеи диалогики коренным образом филологичны. Даже так: в каком-то смысле, столь же, сколь для философской логики Нового времени существенным был ее статутнаукоучения(а наукоучение имело в виду прежде всего — Природу, пусть дажеприродувещей...), столь для философской логики культуры, для философской логики диалога логик существенна связка, двойчатка — “филология — философия”(“любовь к слову — любовь к мудрости”), мысль — речь. Хотя бы потому, что логика культуры — это логика рождениямысли, но неее извечного пребывания (нетолькоее извечного пребывания) на небесах чистой Идеи. Не случайно для Гегеля язык (слово) должен быть снят в истинном движении мысли; логично само движение вещей (понятий), а язык — только поверхность, оболочка, мешающая проникнуть в суть дела. Вспомните, как этот момент был важен для лучшего “гегельянца” в марксистском стане — Э.В. Ильенкова.

Для идеи “диалогики” (пока я говорю только об этой “группе преобразований” логики начала...) самое главное: слышать — молча, внимательно — самого себя; в себе — мне насущное Ты. Поэтика речи (внутренней речи), вслушивание в ее синтаксис и семантику, обнаружение внутренней речи в философском синтаксисе и семантике печатного текста —все это суть сути самой философской работы. Внимательность к тексту, к слову, к синтаксису, к этимологии, к корневому языку (скажем, — в варианте Велимира Хлебникова), наконец, — к произведению — этот филологический искус — две трети диалогического философствования. Для нас древнегреческий язык — это действительно почва (и плод) древнегреческой мысли... Вне филологии «диалогика» просто не существует. В этом пафосе я полностью согласен с моими собеседниками. Но только...

Впрочем, уже пора перейти к моим ответам. И на первое и на второе сомнение. — В их внутренней связи. Итак.

К первому моменту. Онеобходимой — для диалогики — персонализации, индивидуализации речей Собеседника (в нашем случае — речей Монологиста). Сейчас я бы подчеркнул такие (свои) сомнения в ответ на сомнения В. Рабиновича или А. Григорьева, или П. Тищенко. Предполагаю, прежде всего, что персонализация не дана нам в наличном бытии Икса или Игрека. Во всяком случае — не дана та логическая персонализация, в которой обнаруживается всеобщая возможность этогоума, этогохарактера, этогоиндивида, этойвнутренней речи. Можно, конечно, вместо возражений «моего» Монологиста привести выдержки из работ Лосева, или — Карнапа, или кого-то еще... Только зачем? Во-первых, это небудут возражения на мои речи и мою логику. Лосева, Карнапа или Бориса Грязнова (с которым мы вполне реально не раз спорили) интересовали иные проблемы, в своих работах они отвечали на другие вопросы и если и касались наших тем (безусловно, касались), то все же это не был действительный диалог, — это не был ответ на мои персональные сомнения, это не был вопрос ко мне непосредственно, — лично, индивидуально-обращенный. Реконструируя такой диалог, я буду фантазировать не меньше, но больше, чем воображая (на основе своего жизненного и философского опыта) «лично преданного» Монологиста. Но тут и обратная связь. Имея дело с неким вне-диалогическим текстом (Лосева или Рассела), то есть осваивая в этом тексте общий терминологический и фразеологический запас эпохи (снекоторыми индивидуальными отступлениями), я не только до неповторимой индивидуальности не доберусь, но — именно поэтому — не смогу разглядеть и расслышать то уникальное всеобщее,в диалог с которым мне и надо вступить. И персонализация и выход в (особенную) всеобщность могут быть достижимы лишь в итоге сложнейших логических «схематизмов», часть из которых я попытался осуществить в своем докладе. Еще одни момент. Для того чтобы я ясно и глубоко осознал все те аргументы в пользу панмонологизма, которые я вычитал в чужих книгах или слышал в реальных дискуссиях, мне необходимо расслышать эту аргументацию изнутри своей мысли, как свой собственный поперечный голос. Иными словами, — только переводя план «чужой речи» в план речи собственной, только лично осмысливая «чужую речь» (осмысливая ее в контексте речи внутренней), я буду иметь дело с персональным Ты,мне насущным, внутренне необходимым, — именно в своем неукротимом несходстве со мной, в своей онтологической «вненаходимости» (ср. Бахтин).

Здесь я перехожу к самому основному и вместе с тем самому простому из своих возражений. (Впрочем, я предполагал, что это само собой разумеется.)

Монологист моего диалога — это (только!) мой собственный внутренний голос, это — ипостась моего сознания и разума. Это теаргументы всех слышимых и всех читаемых мной монологистов, которые (аргументы и возражения) имеют для меня внутренний смысл(смысл личных вопросов, мной — ко мне — обращенных). И такой подход не эгоцентричен (не монологичен, если говорить о логике). Наоборот, повторю еще раз — именно в таком подходе, в таком логическом катарсисе «ужас и сострадание» к иной речи, к иному бытию становится лично радостным открытием человеческого и интеллектуального общения.

Если определить содержательно: в нашем современном сознании и мышлении (хотим мы или не хотим) голос всеобщей нововременной монологики (сильнее всего в гегелевской интуиции, но не обязательно в гегелевских понятиях...) звучит наиболее остро и громко. Голос этот может пропадать и забиваться в пафосе диалогизма, — и это очень плохо, это делает мою внутреннюю речь невозможной, а внешний язык — чересчур идеологическим, — но как его ни забивай и как ни забывай, голос этот все равно существует, он так же не может от меня уйти «в нети», как невозможно уйти от собственной тени. Или еще содержательнее: внутреннее тяготение к теоретической точностипознающего Разума (а он по природе — монологичен) торчит в нас неискоренимо, оно отождествляется с самой идеей истины, хотя бы по схеме: истина рождается в споре, но сама — бесспорна. Несколько раз я упоминал в докладе о таком происхождении моего Монологиста, но все же оказалось необходимым сказать об этом еще раз. Не с Лосевым, Витгенштейном или Борисом Гряновым я сейчас спорил, я спорил с самим собой и тем самым — наиболее корректно и уважительно спорил с реальными монологистами. Вполне можно представить такую картину. Идет диспут с монологистом (гегелевского или формально-логического заказа). Я выслушиваю его аргументацию. Начинаю отвечать. Монологист — недоуменно: «Нельзя же так меня упрощать и не понимать... Вы отвечаете какому-то Вами придуманному оппоненту...». Так продолжается долго. И, наконец, я и мой собеседникначинаем — изнутри — сомневаться в собственных тезисах (конечно, погружая внутрь возражения «противника»). Тогда аргументы собеседника осмысливаются в их непреодолимой логической значимости. Тогда и только тогда наступает (нет, не примирение на неких компромиссных «золотых серединах»)... но — действительное взаимопонимание, и, возвращаясь домой после нашего диалога, я «уношу все свое с собой», уношу с собой — в себе — аргументацию моего собеседника.

Кстати, именно смысл такого «наконец-то-понимания» и был заложен в первых репликах Монологиста: он постарался изнутри,«от себя» воспроизвести всю аргументацию Диалогика, возражая — затем — на своепонимание диалогической речи. Конечно, я спорил со своим Монологистом, унесенным в мою логическую всеобщность; конечно, в этом был некий логический эгоцентризм моего диалога. С этим я опять же соглашаюсь. Что же делать, в этом исходный трагизм человеческого взаимопонимания. Но я уносил в своюлогическую обитель иное, неповторимое и этим мне насущное «чуждое» бытие, иную мысль.

Теперь — еще об одном возражении П.Д. Тищенко.

— Почему Диалогик, он же докладчик, характеризуя, скажем, античность, не спорит «об античности» с А.Ф. Лосевым или — С.С. Аверинцевым, но пытается напрямую общаться с Платоном или — Аристотелем? В результате, дескать, пропадает тот самый диалогизм, о котором докладчик так печется. Само мышление докладчика (Диалогика) об античности или о Гегеле исходно монологично, оно исходит из какого-то полугегельянского Разума эпохи (античного Разума как некого единого Автора или Разума нововременного в его квазиавторских определениях), но не принимает во внимание, во-первых, многих авторов той или иной эпохи и, во-вторых, многих и разных современных воззрений на ту же античность, позволяющих понять ееобъемно, стереоскопично, объективно, а не фантастично и придуманно.

Не буду сейчас объяснять, что моя задача вовсе не состояла в том, чтобы понять античность «как она была на самом деле», этой проблемой сегодня я вообще не занимался, я — логически и принципиально спорил с современным панмонологизмом (как я об этом только что говорил), — со своим собственным внутренним логическим Собеседником.

Отвечу все же по существу. Прежде всего, восстанавливая единый Разум эпохи (скажем, античный эйдетический Разум), я восстанавливаю философию античности в статусе произведения,предполагающего автора(не совпадающего со своим произведением) и читателя, —то есть Разум иной исторической культуры. И это не насилие и не придуманность «вместо факта». Культура становится культурой, получает форму культуры только в глазах, и ушах, и уме инойкультуры. Античность действительна (в форме культуры) — в умах средневекового или нововременного, не понимающего (!?) античность индивида. Античность «в себе» иллюзорна, расплывчата, только (это не так мало) возможна. Да, во вненаходимых глазах и умах эта культура «искажается», «смещается» и т.д., но именно это искажение и смещение и есть форма актуализации античности (если ограничиться этим примером) в качестве культуры, — а не «цивилизации» или — археологических раскопок. Конечно, если это «смещение» есть дело иной культуры (не бескультурья).

Далее. Только понимая культуру (античности...) как произведение, — с единым (?) автором и единым (или — многими?) читателями, я могу соответственно понять и реконструировать внутренний диалог этойкультуры, как диалог различных alteregoв микросоциуме античности. Тогда общение Парменида, — Гераклита, — Анаксимандра, — Сократа, — Платона, — Аристотеля... будет настоящим, углубленным в суть дела, общением (Платоновым «Пиром»), когда смысл Парменида выясняется в ответах (и новых вопросах) Сократа, а смысл Платона — в ответах и новых вопросах Аристотеля. Тогда античный Ум предстанет как значимый и замкнутый полилог (произведение) многих умов, идей, многих воплощений и вариантов ЭЙДОСА. Или, возвращаясь к нашему основному сегодняшнему спору: тогда в самой свой основе и в самом своем начале античное мышление предстанет и будет понято в формах бесконечного и всеобщего диалогического смысла (и «в себе» и «вне себя» —в видении иных культур...). Тогда и только тогда монологика будет невозможна в качестве логики. А что касается — adhoc— выдуманности подобной диалогики, — то это уже —

Ко второму моменту.К возражениям от имени Филолога.

Выше я сказал, в чем сила и правота филологических возражений. Теперь — несколько соображений в защиту Философа.

Буду краток, чтобы не превращать заключение в очередной доклад.

Во-первых. Каждый филолог — не чистая доска, но «собрание» неких плохо переваренных (ему не до рефлексий) философских презумпций и предрассудков.

Во-вторых. Можно, конечно, разобрать философский текст на исходные филологические и этимологические фигуры. Но тогда исчезаетфилология произведения,в котором эти исходные кирпичи оказываются моментами целого и полностью изменяют свой смысл (сохраняя, впрочем, языковое значение).

В-третьих. Существует филология и филология.

Есть филология наличного и расхожего и этимологически уточненного языка и есть филология внутренней речи.С ее необычным синтаксисом (одновременность разновременных языковых оборотов, выпущенным — предполагаемым — подразумеваемым — подлежащим) и собственно смысловой только здесьвозникающей и доминантной — семантикой.Как уловить и зафиксировать эту семантику и этот синтаксис? Только в двух формах внешнего, артикулированного речения. В речи философской (где возникает одно, все суждения и умозаключения охватывающее, понятие) ив речи поэтической (где синтаксис и семантика «внутренней речи» достигается в замыканиях и возвращениях рифмы, ритма, тропа...). В философском тексте (поэтику оставим в стороне) эта филология глубже и точнее всего ухватывается как раз в осмысленном споре понятийи — языковых форм.Так, к примеру, когда Аристотель спорит с Платоном об идеях или о форме, или — о причине, то под вопрос ставится исходная (бесспорная) языковая форма и исходный этимологический смысл (точнее, внетекстовое «значение»). Ответы Аристотеля — Платону и возможные ответы Платона — Аристотелю; ответы Спинозе и... — все это — спор «о словах», об их значении, об их смысле, об их переосмыслении; все это — спор о «двойчатке» — «речь-мысль». Здесь-то и справляет свой пир истинная филология внутренней речи, «сдуру выболтанной» в тексте3.

В-четвертых. Может быть, — основное. Философия и философский анализ и философский синтез обыденной речи, само собой разумеющихся оборотов (речи и мысли) возвращает развернутое и артикулированное слово (и мысль) к тому корневому началу, где и речь и мысль, где речь-мысль только возможны, только порождают друг друга. Где в слове подозревается еще бессловесная мысль, где в мысли подозревается еще немыслимая речь. Где гегелевская или хайдеггеровская игра слов, словосочетаний, неологизмов и т.д. и есть глубоко философская игра (общение) смыслов «в собственном смысле слова». Философ — всегда — погружается в ту тьму веков, где готовой этимологии еще нет, где она изобретается заново и — впервые. Так же — как смысл. Для обывателя будут смешны «ложные этимологии» Платона (в «Филебе» и «Теэтете»), или Кузанца (В «Ученом незнании»), или того же Хайдеггера. Но это не смешно, это — характерно для языковых и мысленных форм философской мудрости, философской «филологии». Это насущно для философии, заново творящей уже давно существующий язык и — тем самым — его точно и «адекватно» понимающей.

Вот один «пример» (это больше чем пример), приведенный в нашей дискуссии. Мне говорят: по точному смыслу греческого языка Парменидово «Естьтолько единое» произносится гораздо более компромиссно: «Если есть нечто единое...». Единое здесь не подлежащее, не всеобщее, но только предположение о том, что если «кое-что» (отнюдь не все) едино, то оно (это нечто, это кое-что...) будет обладать такими-то свойствами. Тогда (если быть верными духу и букве языка) все философские парадоксы и тонкости теряют свой смысл... Так рассуждают классические филологи (во всяком случае, мои оппоненты убеждают меня, что «филологи-классики» так рассуждают). Предположим. Но что делают сами античные философы с этим незыблемым «фактом языка». Они начисто не замечают это «нечто». И Аристотель и уже Платон (почти в то же время, на том же языке размышляя) критикуют или одобряют Парменида за абсолютное тождество «есть-единое», они соотносят Парменидово бытие с извечно становящимся бытием Гераклита, они улавливают мысль Парменида в сжатых апориях Зенона. Они (не мы, не позднейшие философы, «плохо знающие греческий язык») начинают мыслить «вслух» в режиме внутренней речи, в которой подлежащее «нечто» уходит в глубину «подразумевания», а затем замещается на подлежащее «бытие», тождественное с «единым». И в таком преображенном виде единое бытие выдается «на гора» самой артикулированной и самой логически расчлененной философской мысли (языка). Особенно — у Аристотеля.

Теперь вернусь к спору Диалогика и Монологиста.

Думается, что все уже сказанное (в частности, и в особенности о двоице «филология-философия») еще раз убеждает в неискоренимости диалогического статуса философской логики, но — также — в неискоренимости ее монологического антипода.

Не буду сейчас объяснять, какая здесь связь и на чем основана моя уверенность. Правда, мы слишком далеко ушли от начальных тем моего диалога с Монологистом, но такова логика дискуссии, реального, а не придуманного спора (идет куда хочет).

В заключение хотелось поблагодарить и своего внутреннего собеседника — Монологиста, и своих реальных оппонентов за нашу общую работу. Итоги подводить вряд ли надо. В умах это как-то отложилось, а если чересчур причудливо и «не в том порядке» — тем лучше. (Поскольку этот мой ответ был — в связи с провалами в записи — во многом построен заново, то я использовал в нем и мысли выступавших диалогиков, — в особенности А.В. Ахутина, С.С. Неретиной, Л.А. Марковой, за что и приношу им мою благодарность.)


1 (Вы говорите, что всеобщая культура, в отличие от гегелевского образа “лестницы”, есть некий “многогранник” и каждая отдельная культура — это новая грань во все более “многогранной” фигуре.)

2 См. B.C. Библер. От наукоучения — к логике культуры. М., 1991. Он же. Кант. — Галилей. — Кант. М., 1991.

3 См. B.C. Библер. Понимание Л.С. Выготским внутренней речи и логика диалога // Методологические проблемы психологии личности. М., 1981.